Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 141 – Юлий Люцифер

— Что случилось?

Я не ответила.

Подошла к столу.

Положила перед ним сначала флакон.

Потом записку.

Он опустил взгляд.

Прочитал первую строку.

Потом вторую.

И я буквально увидела, как у человека меняется лицо, когда правда попадает не в разум, а прямо под ребра.

Сначала — непонимание.

Потом узнавание.

Потом ярость.

Такая тихая и такая страшная, что даже воздух в комнате стал тяжелее.

Он взял флакон.

Медленно.

Так, будто боялся, что если сожмет сильнее, стекло лопнет у него в руке.

— Где это нашли? — спросил.

Голос глухой.

Почти незнакомый.

— В сундуке Эйлеры.

Среди ее страховок.

Ревна оставляла ей подобные вещи, чтобы она знала, чем именно вас держали в нужной температуре.

Он ничего не сказал.

Смотрел на записку так долго, что мне на секунду стало страшно уже не за Ревну.

За сам зал.

— Ты узнаешь? — спросила я.

Он перевел взгляд на меня.

Очень медленно.

— Да.

Всего одно слово.

Но в нем было столько темного, старого ужаса, что я невольно выпрямилась сильнее.

— Когда? — спросила я.

— Не сразу.

Сначала я думал, что это обычные успокаивающие смеси храмовой службы.

После Лиоры я почти не спал.

Меня шатало.

Иногда срывало в жар.

Потом… — он опустил взгляд на флакон, — потом было чувство, что холод возвращается слишком ровно.

Слишком искусственно.

Но я не проверял.

Потому что мне было удобно думать, что это просто самоконтроль.

Что я наконец научился держать себя.

Я горько усмехнулась.

— А тебя, оказывается, просто поили правильной дозой чужой необходимости.

Он резко поднял голову.

— Да.

Не спор.

Не защита.

Признание.

Он поставил флакон обратно.

Очень аккуратно.

Как будто именно аккуратность удерживала его от другого жеста — швырнуть, сжечь, разбить, убить.

— Кто еще знал? — спросил.

— Пока точно: Ревна.

Эйлера знала, что такие настои существуют, и один раз, по ее словам, дала тебе один из ранних вариантов. Тогда еще не понимая масштаба.

После этого уже боялась.

Но в системе осталась.

Он прикрыл глаза.

И когда снова открыл, они были почти черными.

— Она сама тебе это сказала?

— Да.

— Почему?

— Потому что я пришла к ней не как обиженная жена.

Как женщина, которая уже знает, что ее собирались использовать как переход.

И предложила выбор: говорить или умирать пешкой.

На секунду в лице его мелькнуло что-то вроде мрачного одобрения.

Сразу исчезло.

Уступив месту другому.

— Значит, холод между нами держали не только моим страхом, — сказал он. — Его еще и подправляли.

Подкармливали.

Следили, чтобы я не срывался в…

Он замолчал.

Я подошла ближе.

Совсем немного.

— В что? — спросила тихо.

Он посмотрел прямо на меня.

— В тебя.

Слова повисли между нами тяжело и почти материально.

И вот это было, пожалуй, хуже всего.

Не то, что он признал чувство.

Не то, что его гасили.

А то, как обыденно, почти технологично это делали.

Как если бы мужчина, начавший слишком живо смотреть на собственную жену, был просто перегретым механизмом, которому нужна корректирующая капля.

У меня сжались пальцы.

До боли.

— Они очень боялись, что ты выберешь не долг, — сказала я.

— Да.

— А ты думал, что выбираешь холод сам.

— Да.

— Боже.

Он отошел к окну.

Резко.

Слишком резко.

Уперся ладонями в каменный подоконник.

Я не пошла за ним сразу.

Потому что видела:

в нем сейчас сражаются не только ярость и стыд.