Книга Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского, страница 73 – Оксана Лаврентьева

Катенька тем временем аккуратно намазала мое распухшее запястье прохладной, дурно пахнущей мазью. Я же лежала с закрытыми глазами и чувствовала, как от волнения у меня пылают щеки.

— У меня тоже получается, — вдруг невозмутимо, сосредоточенно вытирая пальцы о платочек, заметила девочка. — Почти как у дяди Арсения.

Сердце у меня дрогнуло и замерло. Я резко открыла глаза, уставившись на её спокойное личико.

— А разве дядя Арсений меня как-то лечил?! — в ужасе выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не испугал ребенка.

Катенька невозмутимо кивнула, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

— Да. Когда вы спали. Он мазал вам бок и ногу лечебной мазью.

В моей памяти, будто вспышки в кромешной тьме, начали всплывать разрозненные, смутные отрывки. Не образы, а ощущения… Как чьи-то большие, но удивительно нежные и настойчивые руки скользили по моей воспаленной коже.

Еще я отчетливо помнила приятный холод на своих распухших, ноющих ушибах… Видимо, Арсений прикладывал к ним лед.

«Мазал вам бок и ногу…»

Всё верно, в своем пронзительно ярком воспоминании я чувствовала его прикосновения на внешней стороне бедра и на талии. Там, где у меня саднило сейчас больше всего, потому что удар о булыжную мостовую смягчил лишь снег, хорошо укатанный колесами.

Щеки мои вспыхнули с новой силой.

Он видел. Не просто видел — касался. Моего беспомощного, полуобнаженного, избитого тела. И мои чулки ему в этом нисколько не мешали, потому что в эту эпоху они были не длиннее гольф.

Неожиданно в дверь постучали, и без лишних церемоний в комнату вошел граф Туршинский.

— Катенька, — его голос был ровным, но не допускающим возражений. — Поди-ка в детскую, няня тебя ищет.

Девочка послушно соскользнула с дивана и выпорхнула из комнаты. Дверь за ней закрылась, и мы остались с Арсением одни…

Я, не в силах сдержать охвативший меня стыд и гнев, тут же набросилась на него, забыв обо всех светских условностях.

— Как вы посмели до меня дотрагиваться?! — выпалила я, и голос мой прозвучал на удивление резко. — Такие процедуры должны проводить сестры милосердия или хоть бы служанка какая! Не мужчина же!

Туршинский резко остановился посреди комнаты. В его темно-серых, холодных глазах читалось неподдельное изумление.

Он помолчал пару секунд, будто давая мне возможность одуматься.

— Сударыня, кажется, вы забываете о своем положении… — Его вкрадчивый стальной голос заставил меня замереть. — Разве я для вас посторонний человек? Вы — моя жена, и принадлежите мне по праву. Я исполнял лишь то, что считал своей обязанностью. Советую вам принять это как данность…

Его слова повисли в воздухе. И самое ужасное было то, что он оказался прав!

В эти времена муж и впрямь был для жены что царь, что Бог. Юридически я и впрямь была его собственностью.

Сразу вспомнились слезы и горькие слова тети Маши, когда та объясняла мне, сироте, моё положение…

Отец мой перед смертью, видя, как брат его, дядя Митяй, пропивает последнее, в отчаянии оформил опеку надо мной на свою незамужнюю сестру. «Не хочу, чтоб дочь моя в кабаке выросла», — сказал он ей напоследок.

Так тётя Маша и стала моей попечительницей до двадцати одного года, и я была этому только рада, ведь она души во мне не чаяла. Но теперь эти времена прошли, и с венчанием я перешла из-под опеки тётки под безраздельную власть своего супруга. Ибо по закону этого времени на всю семью был один паспорт — мужа или отца. Так что меня просто вычеркнули из бумаг тётки и вписали в паспорт графа Туршинского.