Книга История (не) Белоснежки, страница 26 – Ямиля Нарт

Барон Годфрей, сухопарый мужчина с лицом, похожим на высушенную глину, лишь хмыкнул и кивнул. Его узкие глаза скользнули по мне. Он знал об этом и раньше, вероятно, подавал какие-то записки в пустоту. Но теперь проблема была озвучена публично, перед всем советом. Его молчание было красноречивее любых слов.

Геральдис склонил голову в знак уважения к его знаниям и перевел взгляд на Прелата Ансельма. Возник образ маленькой, изящной часовни — личной часовни королевы. В ней, перед алтарем с серебряным полумесяцем, должен был гореть ровный, холодный огонь — Вечный огонь Луны.

— В часовне королевы, — произнес Геральдис тише. — Магия, питавшая огонь, угасла.

Ансельм не изменился в лице, лишь его пальцы, сложенные в молитвенном жесте, слегка сжались. Это было оскорбление не столько мне, сколько церкви, чей символ угас в королевской резиденции.

И тогда Геральдис сделал паузу. Все предыдущие иллюзии растворились. В воздухе осталась лишь одна — образ моих личных покоев. Комната с большой кроватью, туалетным столиком, креслами у камина. Но сквозь эту знакомую обстановку проступало что-то другое. Сеть тончайших, ядовито-зеленых нитей, вплетенных в самые стены, в пол, в саму атмосферу комнаты. Они сходились в плотный, пульсирующий темным светом узел прямо там, где стояла кровать.

— Это, — голос Геральдиса упал до шепота. — Остатки старого, очень изощренного воздействия. Отравления, медленного и глубокого, вшитого в само место, где королева проводила больше всего времени. Алхимия высшего уровня, смешанная с проклятием. Кто-то долго и старательно травил королеву. Проклятие высасывало жизненную силу. Истощало тело, волю, разум.

В зале не дышали. Все глаза были прикованы к той мерзкой зеленой структуре, а потом, как по команде, переместились на меня. Я видела в этих взглядах шок, ужас, расчет, быстрое перебирание вариантов в головах. Кто? Зачем?

Я дала этому вопросу повиснуть в воздухе еще на три удара сердца. Потом медленно поднялась с трона. Звук моих шагов по каменным ступеням гулко отдавался под сводами. Я встала рядом с Геральдисом, который погасил иллюзию жестом. Холодный воздух зала обжег лицо.

— Да, — сказала я, и мой голос прозвучал четко, холодно, без тени привычной для старой Морганы истеричности. — Я изменилась. Вы все это видите. И вы спрашиваете себя — почему? Почему королева заинтересовалась проблемами королевства? Почему этот маг, — я кивнула на Геральдиса, — стоит здесь, а магистр Аларик покинул нас?

Я сделала паузу, давая каждому впитать вопросы.

— Потому что я умерла, — произнесла я ровно. В зале кто-то резко вдохнул. — Та Моргана, которую вы знали — та, что доверяла льстивым советам — она умерла. Умерла от того самого проклятия, что вы только что видели. Она ушла в той лихорадке, что все вы помните, когда лекаря шептались у моей двери.

Я видела, как Ансельм замер, его глаза сузились. Он ловил каждое слово, ища в них выгоду или угрозу.

— Но королевство осталось сиротой, — продолжала я. — И в тот миг, когда тьма уже сомкнулась надо мной, я узрела Серебряный Свет.

Я произнесла эти слова медленно, вкладывая в них всю возможную торжественность. В зале замерли даже те, кто до этого перешёптывался. Слова «Серебряный Свет» были не просто красивой метафорой — это был прямой термин из литургии Храма Луны, символ прямого откровения Богини.