Книга Я растопчу ваш светский рай, страница 23 – Натали Карамель

И пусто. Ни одной личной безделушки, кроме серебряного зеркала на туалетном столике, лежащего лицом вниз. Ни книг, ни картин. Это была не комната. Это была тщательно обставленная витрина для демонстрации статуса, в которую зачем-то поставили кровать. И в этой кровати, как ненужный, сломанный аксессуар, лежала она.

«Где… где я? «Предел»? Нет… шаттл… я…»

Память разъярённым зверем, вцепилась в последние кадры: скрежет металла, лица за стеклом, чувство выполненного долга. Гибель.

Она должна была быть мёртвой.

Паника, чистая и животная, попыталась подняться из груди, но наткнулась на стальную стену профессиональной выучки. Оценка обстановки. Контроль дыхания. Минимум движений.

Она заставила себя сделать медленный, осторожный вдох. Боль в рёбрах подтвердилась. Она попыталась пошевелить руками и ногами. Всё работало, но тело было чужим. Слишком лёгким, слишком… молодым? Хрупким. В нём не чувствовалось привычной мощи, отточенности мышц, даже следов имплантов или нанопрошивки.

Из-за двери — массивной, дубовой — донёсся голос.

Мужской. Грубый, с густой, пьяной хрипотцой и нескрываемым раздражением. Он гремел в коридоре.

— Илания! — проревел он, и от этого имени всё внутри сжалось в ледяной, знакомый ком ужаса. Ужаса не её, а этого тела, его костной памяти. — Довольно валяться! Отпирай! Или я велю вышибить дверь! Ты слышала, что я сказал вчера? Через неделю прием, и ты будешь улыбаться, чёрт тебя побери!

Удар кулаком или плечом о дверь. Не чтобы сломать — дверь была крепка. Чтобы напугать. Привычный, отработанный жест хозяина, требующего покорности от вещи.

В мозгу Ирины, поверх её собственного нарастающего гнева, всплыли чужие, обрывочные картинки: этот голос, снисходительно-ласковый на людях; этот же голос, шипящий гадости наедине; летящая в лицо тяжёлая рука; собственное беззвучное падение на ковёр; и унизительную, детскую надежду что, если лежать тихо, он устанет и уйдёт.

Это была не память в её мозгу. Это было эхо, выжженное в мышечной ткани, в подкожных гематомах, в заживающих микроразрывах связок.

Среди этого эха пробивались и другие, более старые отголоски: вспышка восторга от первого букета, тепло руки на талии во время первого танца, сладкий яд надежды, что вот он — её спаситель, её выход из-под опеки. Этот контраст — бывшая нежность, переродившаяся в методичную жестокость, — был отвратителен. Соматическая запись унижения.

Илания.

Это было имя. Имя этого тела. Имя этой жертвы.

И в этот миг в сознании Ирины, поверх чужого страха и своей собственной, ещё не оформившейся ярости, вспыхнуло одно. Единственное.

Она погибла, спасая ребёнка. Её вырвали из небытия и швырнули сюда. В этот ад из шелка, боли и грубого голоса за дверью.

Перед её мысленным взором снова встали лица её отряда. Их последний салют. Их доверие. Их жизнь, которую она купила ценою своей.

Она не могла позволить этому быть напрасным. Даже здесь. Даже в этом.

В этом слабом, избитом теле не было ничего от легенды арен. Но в глубине сознания, там, где жила её настоящая суть... была — пытаясь сжечь остатки чужого страха холодом своего гнева, заявила о себе Ирина Зорина. Капитан. Тактик. Легенда, которая не сдаётся.

Её новое, хрупкое тело замерло, дыхание стало почти неслышным, боевым. Слабость всё ещё сковывала мышцы, но в глубине сознания, там, где жила её настоящая суть, зажглась и застыла, как отточенный клинок, первая ясная мысль тактика, оказавшегося на вражеской территории: