Книга В сантиметре от сердца, страница 30 – Шарлота Грей

И очень тебя прошу — не надо меня искать.

P.S. Клинок можешь оставить себе на память.

Мия.

Лист дрожал в его ладони не больше, чем его собственное сердце.

— Ну знаешь, Колесникова… — выдавил он вслух, словно пытаясь разрядить собственную боль шуткой, — это уже перебор какой-то. Нож оставить на память!

Он спустился вниз по лестнице, по пути перечитывая те фразы, пытаясь выловить в них хоть один кусочек логики, хоть одно объяснение. В голове ломались версии: уход от страха, от любви...Но главное — она ушла по собственной воле.

— Филин! — крикнул он внизу, не стесняясь громкости. — Встреча с Евгением Васильевичем отменяется!

Филин, облокотившийся у стойки, поднял глаза, и на его лице промелькнуло недоумение.

— Что случилось? — спокойно спросил он.

Вадим сунул ему в руки бумагу. — Почитай. — Его голос был ровный, но в нём дрожало что-то, что прежде никто не слышал.

Филин пробежал глазами по строкам, и удивление отобразилось на лице: сначала недоумение, затем — неверие, потом какая-то тихая тревога. Он перечитал ещё раз, медленнее, как будто проверял, не пропустил ли что-то.

— И ты её так легко отпустишь? — спросил он наконец.

— Я… — Вадим на секунду потерял нить мысли. — Слушай, у меня одни эмоции. Не могу сосредоточиться, — он сжал кулаки, стараясь вернуть привычную чёткость. — Пока не могу думать нормально.

— Понимаю, — кивнул Филин. — Так что там на встречу поедешь?

— На встречу заеду, — ответил Вадим. — Но потом надо что-то с этим делать. Я не могу так этого оставить.

Они уехали. В машине дорога казалась слишком короткой для его мыслей: разговоры с партнёром шли мимо него, цифры и сроки растворялись, в голове только её текст и тот клинок на стене. Вся встреча прошла для него как в тумане — лица, слова, аплодисменты — всё было расплывчатым пятном, за которым ярко, как маяк, горело одно имя.

На катастрофически пустой дороге домой, пока фары мимо города делали своё монотонное плавание, он наконец почувствовал, как понимает одну простую и страшную вещь: она любит его. Эти слова не были выговорены вслух в нормальном разговоре; они были прочитаны, согреты самыми простыми признаниями, и в них не было лжи. Мия не плакала в письме, не умоляла — она объясняла, уходила, потому что больше не могла вынести своей любви, этого ощущения «слишком глубокого следа».

Первая реакция была как холодный удар — сумбур, потом вспышка злости: «Как она посмела уйти именно так?» Затем пришла другая волна — горячая, болезненная и очень личная: «Она любит меня». Это открытие не давало радости — оно давало рану. Потому что то, что она чувствовала, было ответом на его слова (и, возможно, на то, что он не сказал вовремя), а теперь он оставался один, не зная, как вернуть утраченное.

Чувства неслись по нему как стихийные бедствия.

Он уставился в стекло машины и увидел чужое лицо. Руки дрожали. Даже мысль «я найду её» звучала в голове, но почти сразу разбивалась о реальность: «Она просила не искать». Как нарушить просьбу, не перечеркнув её свободу? Как доказать доверие после всех недомолвок? Каждая возможная попытка выглядела одновременно неприемлемой и единственно верной.

В офисе он пытался вести разговор, но слова не заходили в уши. Коллеги говорили о сделках, о графиках, а его весь мир сузился до письма на стене, где каждое слово отзывалось эхом в груди.