Книга С утра шёл снег, страница 123 – Лолита Моро

— Лола, пошли есть. Бери поднос, — Наташа потрясла меня за плечо.

Я взяла. Пошла к столу. Губы заплясали сами. Руки следом. Со всей тщательностью поставила коробки и стаканы, чтобы не расплескать.

— Что случилось? — Чез пересел ко мне ближе на диванчик.

— Ничего, — хотела я сказать. Ничего не вышло. Я застыла, упрямо отвернув лицо к окну. Слезы текли, размывая жизнь за стеклом, словно дождь. Больше всего на свете я хотела исчезнуть. Не быть. Р-раз и нет меня. Нет этой разрывающей в куски боли. Нет невозможного, непонятного, глухого отчаяния. Я не хочу. Я не могу. Я не умею так страдать. Нет. Это не со мной. Не может быть. Это не он. Это не я.

Давно. Не помню, когда.

— На! — Дрозд не дожидаясь моего ответа, сунул мне наушник в левое ухо. Обнял за плечи, и мы пошли.

Колено болело сильно, но я терпела. Выбросила направление к хирургу, что дала мне врач в лицейском медпункте, в мусорный бак за школой. Дома полно таблеток, съем что-нибудь. Этот чертов сустав вечно вылетал куда-то после уроков физкультуры. Привет из балета. Навсегда.

— Сигареты есть? — спросил мой парень, останавливаясь у дверей нашего всегдашнего заведения.

— Мужчина без денег — бездельник, — ухмыльнулась я. Выкинула его орущий наушник нафиг. Музыка. Терпеть ее не могу. У меня тяжелая наследственность. Симфоническая классика с рожденья.

— Поговори у меня! — покровительственно высказался Дроздов, вытаскивая из внутреннего кармана куртки мятый комок бумажек. Плюет на бабки. Это видно. Молодец! Воняет зверски и страшен, как смертный грех. Зато не трус.

— Ее не пущу. Хоть, что хошь. Проверка сегодня, — сказал охранник на входе.

— Ты охренел? — попер на него Дрозд.

— Это ты охренел! У нее пятнадцать лет крупными цифрами на лбу нарисовано! Завтра приходи.

Вообще-то мне тринадцать. Скоро будет. Об этом если кто и догадывается, то точно не они. Густо нарисованные глаза и рот. Черная куртка, короткая юбка, гринды. Рыжие кудри подстрижены собственноручно и торчат, как положено. Идем по мокрому проспекту вперед. Ноябрьский ветер запахом реки пихает недовольно в спину. Мимо старых и новых витрин. Минуем известный магазин, где яркий свет в ландышах стекла разбивает темно-серую мглу. Сворачиваем. Подгребается еще тройка ребят. Тянем одну сигарету на всех. Слабенький душок конопли. Противно, но снова терплю. Широкая арка двухсотлетнего гранита. Холодная вода рядом. Бутылка водки на пятерых. Ладно, что холодно. Добрый Дрозд сует мне сначала в рот конфету, потом свой язык. Опять терплю. Ненавижу целоваться. Что они все в этом находят? Лезет мне под юбку. Тесно сжимаю колени и изо всех сил пинаю его в середину голени.

— Ну, че ты? Че ты? — он уворачивается от моей ноги, не отпускает, но не пристает больше.

Че я? Ни че! Я — целка. Узнает, засмеет. Посылаю его в положенное место, и мы все идем дальше.

— Клавка зарезалась! Айда смотреть! — выскочил из низкой парадной знакомый пацан.

Айда-шмайда. Где он такие слова берет? Татарин, что ли? Гремя ботинками и еще какими-то железками, мы вперлись на второй этаж. Дверь с парами звонков по обе стороны косяка светила щелью в убитый камень лестницы.

Девушка сидела на полу. Прислонившись спиной к облезлому чугунному корыту. Кругом была вода. Из белых запястий текла красная кровь. Ноги в черных колготках на бело-синем шекере пола выносили на ум каких-то арлекинов и коломбин. Мужики беззастенчиво разглядывали полную грудь в прозрачном от воды лифчике. Потом кто-то догадался вытащить телефон. И понеслось. Пальцы средние и остальные. Рожи глумливые на фоне мясной лавки комедии дель арте. Еще чуть и члены из штанов повытаскивают. Станут фоткать их возле обескровленных губ.