Книга Я с тебя худею, страница 104 – Татьяна Донченко

— Не отвечай прямо сейчас, обещай подумать.

Умоляющий взгляд Леши выводит меня из гипноза. Я лихорадочно соображаю, как сказать об уговоре с Аксеновым — единственном препятствии, мешающим ответить «да».

— Я не хочу тебя терять, Ермакова! Мне плевать кем ты меня считаешь. Я знаю, кем яхочу стать для тебя!

Не знаю, как прекратить эту пылкую тираду, высвобождаю руки из хватки Соколова и, встав на цыпочки, беру его лицо в ладони. Он пугается и замолкает.

— Леш, остановись, — шепчу я, сгорая от желания зацеловать его всего. Закусываю губу, чтобы сдержаться и не сбиться с мысли. Сначала надо поговорить.

— Прости, я чот разнервничался… — он хватает меня за запястья.

— Я тоже.

Мы усмехаемся и смотрим друг на друга так как никогда еще не смотрели: с верой, что у нас все может получиться! Но…

— Сначала мне нужно кое-что закончить, — получается сказать это на выдохе, отчего звучит излишне трагично.

Выражение Лешиного лица мгновенно меняется. Он широко распахивает глаза и замирает. Я спешу объяснить:

— Эти обзоры… я взялась за них не просто так… — Боже, я говорю, а шок Соколова меняется на чистейший ужас. — Это классная возможность, потому что Виктор Максимович…

— Твою мать, Ермакова… — сухо шелестит он, его руки опускаются вниз, словно обмякают. — Ты серьезно? Портишь такой классный момент, снова заговорив о НЕМ?!

Он делает шаг от меня, убирая мои руки от своего лица. Леша обводит меня таким оскорбленным и разочарованным взглядом, от которого мне становится не по себе. Делаю шаг к нему и протягиваю руки снова, но он не позволяет прикоснуться к себе.

— Стой, дай договорить! — злюсь я и топаю ногой. Вот же упрямый! — Я тебя выслушала, а ты меня не хочешь?

В ответ он лишь мотает головой и медленно пятится назад, пока не упирается в дверь. Неспешно отпирает ее и уходит с балкона, бросая на меня взгляд, от которого мне хочется провалиться сквозь землю и одновременно побежать за ним, схватить и надавать пощечин.

— Но я же хочу помочь! Тебе и твоему комиксу! — кричу вслед, хотя знаю, что за запертой дверью меня уже никто не слышит. — Что за гадство?!

Снова топаю ногой и до боли в ладонях сжимаю кулаки. «Чудесно» поговорили!

* * *

Еще долго я торчу на балконе в одиночестве, чтобы собраться с мыслями и хоть немного успокоиться. От хлопка балконной двери сердце подскакивает к горлу. Оборачиваюсь и с огорчением встречаю на соседнем балконе ту самую соседку-мамашку.

— Добрый вечер, — тихо говорю я, испытывая неловкость за чужую вечеринку, в чужой квартире, перед чужой соседкой.

— А вот это вряд ли, — ворчит женщина, звонко помешивая ложкой в огромном стакане из которого торчит пакетик чая. — Надолго это у вас?

Пожимаю плечами и почему-то улыбаюсь, заметив, как ее правый глаз нервно дергается, при слове «это».

— Потерпите, пожалуйста. С завтрашнего дня эта квартира будет пустовать лет пять, минимум.

— Да вы что?!

Женщина хватается за сердце и, спешит домой, при этом громким шепотом зовет своего мужа.

— Гена? Ге-енааа! Я тебе такое скажу-у-у…

Она исчезает так же внезапно, как и появляется. Но я рада, что сегодня хоть для кого-то оказываюсь гонцом с хорошей вестью.

Я снова остаюсь одна на балконе. Кажется, о моем существовании забывают все, кроме Милаша. Пес скребется лапой по стеклу, просится ко мне. Я впускаю его и, присаживаясь, обнимаю за шею. Он пахнет мокрой шерстью и пивом. Кто-то облил беднягу, надеюсь, что случайно.