Книга А ты была хорошей девочкой?, страница 35 – Татьяна Донченко

— Интересно. Твой брат, как ты знаешь, теперь имеет официальный статус социально опасного элемента. Скоро сядет за решетку. Позор на всю фамилию. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — А ты, Дмитрий, прославился другим. Самый короткий брак за всю историю нашей семьи. Сутки — это даже не смешно. Это диагноз.

Лидия Петровна вздохнула, поставила бокал. Ее взгляд, лишенный всякой теплоты, упал на меня.

— Надеюсь, девочка, ты хотя бы понимаешь, — сказала она ледяным тоном, — какие гены может унаследовать твой ребенок. Безответственность, слабость характера, склонность к позорным поступкам. Это фамильное.

Дима вскочил так резко, что его стул с грохотом упал на паркет. Он был белым, как полотно. Но голос, когда он заговорил, был низким и опасным, таким, каким я его никогда не слышала.

— Хватит, — прошипел он. — Вы оба. Ни слова больше.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была буря из ярости, боли и стыда. Но не за нас. За них. За этот дом. За все, что они сказали.

— Мы уходим. Эля, одевайся.

Дима взять меня за руку, его пальцы сжимали мои с такой силой, будто пытались вытащить меня из пропасти.

Он был готов бежать. Бежать от этого дома, от этих взглядов, от яда, который сочился из каждого угла и отравлял даже воздух, которым мы дышали.

Но что-то во мне надломилось. Я выдернула руку из его ладони.

— Нет.

Его мать замерла. Дима смотрел на меня с неподдельным ужасом.

— Эля, не надо, прошу тебя…

Но я больше не чувствовала страха.

— Вы знаете, — начала я, и мой голос не дрогнул. Он прозвучал странно громко в этой гулкой, мертвой гостиной. — Я так надеялась. Глупая, наивная. Я надеялась, что новость о ребенке… о детях… что-то изменит. Сломает этот лед. Я думала, это может быть началом. Даже для вас.

Отец Димы презрительно фыркнул, но я не позволила ему вставить слово. Я смотрела прямо в его холодные, пустые глаза.

— На минуточку, это не один малыш. Их будет двое. Два прекрасных, желанных ребенка. Близнецы. И они будут расти в тепле. В заботе. В любви. Я отдам им все, что смогу. И самое главное, что я смогу им дать — это любовь. Ту самую, элементарную, простую вещь. Ту, которую вы не смогли дать своим собственным сыновьям.

Лидия Петровна ахнула, будто ее ударили по щеке. Дима попытался снова взять меня за локоть:

— Остановись… они того не стоят…

— Нет, Дим. Они должны это услышать. Вы, — мой взгляд перешел с одного окаменевшего лица на другое, — вы как родители так и не узнали, что такое счастье. Счастье родительства. Вы не видели, какими прекрасными мужчинами выросли ваши сыновья. Несмотря на ваши попытки их уничтожить, как личностей. Вы не испытываете ни капли гордости за то, чего они добились. Ни грамма радости от того, что они обрели. Любовь. Настоящую. Вы просто… не знаете, что такое настоящая семья. Для вас это — контроль, долг, видимость и счеты. Вы обрекли себя на одиночество в этих стенах еще тогда, когда решили, что чувства — это стыдно, а любовь — слабость.

Я сделала шаг назад, к Диме, чувствуя, как он замер позади, весь — внимание и напряжение.

— И знаете что? Оставайтесь такими. Оставайтесь со своей злобой, своими упреками и своим вечным, вечным недовольством. Оставайтесь несчастными. До конца. Потому что это ваш выбор. А я… — я взяла Диму за руку, и на этот раз уже я сжимала его ладонь, вкладывая в это прикосновение всю силу своих слов, — а я буду ему настоящей семьей. Я уже ею стала. Потому что я люблю его. Искренне. Безоговорочно. Просто за то, что он есть. Не за то, что он что-то мне должен, или оправдывает какие-то ожидания. Просто потому что он — он. И наших детей я буду любить точно так же.