Книга Мне уже не больно, страница 17 – Лили Рокс

Когда я думала о людях с деньгами, в голове всплывали образы богатых вилл, домов, где деньги показывают все: начиная от огромных бассейнов и заканчивая дорогими картинами, висящими на стенах, о которых хозяева, возможно, даже не знают, что они означают. Но здесь все было иначе. Было ли это сознательным решением — жить в таком месте, где простота доминирует над вычурностью? Или он просто не считал нужным тратить деньги на внешний лоск?

Мимо окна я увидела соседние дома — огромные особняки с высокими заборами и камерами видеонаблюдения, их фасады блестели в пасмурном свете дня. У одного дома была мраморная лестница, ведущая к массивной двери с позолотой, у другого — стеклянная стена, через которую можно было разглядеть огромный холл с грандиозной люстрой. Люди здесь явно не стеснялись показывать, что у них есть деньги. Они, наверное, как герои фильмов, погружались в мир, где все сводится к материальным благам. Это, возможно, было их единственной целью — зарабатывать все больше, покупать все лучше, не думая о том, что жизнь коротка.

"Сколько таких людей я видела в фильмах? Тех, кто гнался за деньгами, не осознавая, что время — самое ценное?" — промелькнуло у меня в голове. Я где-то слышала или читала, что все эти материальные цели — лишь временное удовлетворение, иллюзия контроля над собственной жизнью. Мы стремимся к богатству, но ведь в конечном итоге это нас не спасет. Мне вдруг вспомнилось что-то из прочитанного. "Мудрецы говорили, что главное — это жить в гармонии с природой, а не с материальными благами", — но я не могла вспомнить, откуда именно я это знаю. Эти мысли казались мне далекими, но в то же время близкими.

Лазарев толкнул меня к деревянной лестнице, которая вела на второй этаж. Ее ступени поскрипывали под ногами, но это было даже приятно, словно дом жил своей жизнью. Здесь не было ни глянца, ни холодного мрамора, к которому привыкли люди из фильмов. Дерево мне нравилось, оно давало надежду на то, что этот дом может стать и моим тоже.

На втором этаже находилась комната, которую мужчина описывал мне в больнице. Когда я вошла, я поняла, что это место действительно было создано для уюта. Даже в эту пасмурную погоду комната казалась светлой. На полу был мягкий бежевый ковер, который напомнил мне о том, как в детстве я любила ходить босиком по ковру у бабушки дома. Я машинально потерла носками по ковру, как делала это тогда, в детстве, прежде чем сесть.

На окнах стояли горшки с цветами — яркие, разноцветные, как маленькие пятна радости в этой комнате. Я не могла вспомнить, когда в последний раз видела живые цветы. Полутораспальная кровать была застелена аккуратным бельем в мелкий цветочек, которое напомнило мне сцены из тех старых советских фильмов, где все выглядело так просто, но в этом была своя прелесть.

Лазарев усадил меня на кровать, а сам вышел из комнаты. Я огляделась и почувствовала, как меня охватывает странное спокойствие. Это место было другим, не таким, как я ожидала. Простым, но живым. Здесь не было ощущения холода и пустоты, как в больнице.

Через несколько минут дверь снова открылась, и вместе с Лазаревым вошла женщина. Она была темноволосой, с пронзительными глазами, прячущимися за толстыми линзами очков. Ее взгляд был почти смешливым, как будто она уже знала что-то обо мне, но не спешила делиться.