Книга Путь Домой, страница 16 – Arden

Комната встретила его так, как встречают старого гостя, которого ждали слишком долго и забыли, что он вообще существует: вещи стояли там, где им было удобно, стол держал угол, стул — пустое место у окна, на подоконнике лежали три маленьких фигурки из дешёвого пластика, и одна почему-то была без головы, но это не делало её чужой. На стене висела карта метро, которую никто не снимал, хотя метро давно стало другой страной; под картой — детский рисунок, где толстым фломастером выведены дом, солнце и двое людей, которые держат за руки третьего, совсем маленького, и у маленького кружок головы нарисован криво, как будто рука у рисовавшего дрожала от смеха. На столе, где когда-то стояли тарелки, лежала рамка, и стекло в ней было треснувшее, с белыми жилками, будто по нему прошёл первый мороз, и мороз решил, что это место достойно его узора.

Он подошёл, сел, как садятся на берег — прислушиваясь к воде, хотя воды уже нет, — и положил ладонь на край стола, потому что стол был тем, что ещё держит. В боку горело стабильно, без злости, и эта честная боль давала возможность дышать так, как нужно старому сердцу, потому что оно любит порядок и простой счет, и если дать ему короткий беспорядок, оно теряется. Он взял рамку, поднял к лицу, провёл пальцем по стеклу, стирая тонкую корку инея, которая налипла здесь, как слово на языке, которое забыл — и на месте лиц увидел только туманную тень, в которой угадывались плечи, силуэт, блик, а больше ничего, и это «ничего» было правдой, которую иногда можно выдержать.

Он попытался вспомнить голос, и голос пришёл, но не ясно, а как приходит запах — полосой, и в полосе были три смеха сразу: один — звонче, второй — тише, третий — с паузами, потому что так смеются те, кто следит за детьми и делает вид, что не следит. Он вспомнил, как мокрые варежки лежали на батарее, как в прихожей завязывали шнурки, как на кухне хлопала дверь шкафа, и в этом хлопке было больше жизни, чем в любом рассказе о войне; он вспомнил, как спорили о том, в какой чашке чай вкуснее, и как дочь по вечерам всегда просила, чтобы он читал вслух не быстро, а медленно, и он читал не из книги, а из себя, и это было лучше любой книги, потому что каждое слово тогда было свежим, как утренний снег во дворе.

Рука, в которой он держал рамку, дрогнула, но дрожь была не от холода, а от того, что пальцы вспомнили — стекло хрупко и остро, и если нажать сильнее, оно войдёт в ладонь, и тогда боль будет не там, где нужна. Он отпустил, положил рамку на колени, посмотрел в сторону окна, где метель снова взялась за своё дело, и снег пошёл гуще, как будто кто-то наверху решил, что пора закрывать сцену, потому что зрители замёрзли, а актёр сделал всё, что должен. Ветер тронул штору, шторе это не понравилось, но она была слишком усталой, чтобы спорить, и потому она легла по ветру и замерла, и от этой маленькой покорности стало немного легче, чем было минуту назад.

Он потянулся к карману и нашёл куклу, ту самую, тряпичную, кривую, с вышитым крестиком глазом, и положил её рядом с рамкой на стол, потому что стол — это земля, и на земле предметы держатся лучше, чем в руках. Он долго смотрел на куклу, и ему казалось, что нитка на подбородке расправилась и стала линией улыбки, хотя это было не так, но кто сказал, что в такие минуты нужно верить только тому, что «так». Он провёл пальцем по нитке, потом по дереву стола, где ножом когда-то вырезал букву, и буква была теперь не буквой, а царапиной, и царапина выглядела честнее, чем многие слова, и это тоже было правильно.