Книга Бухта Севастополя, страница 53 – Александр Тамоников

Богданов начал искать ту самую записную книжку. Он зафиксировал ее в памяти в том числе и из-за карандаша в серебряной оправе. Как и сама книжка — старинная, дорогая вещица. Если бы не этот карандаш, он бы не обратил на нее внимания. И не заметил похожую дорогую безделушку у Татьяны.

Журавлев тогда отшутился, сказал, что стихи пишет.

Не стихи он писал. Книжку, похоже, украли, потому что капитан с ней не расставался. Богданов взглянул в окно, увидел, что Юрка смотрит на чайник, как зачарованный, покачал головой и пошел искать дом с телефоном. Нужно вызывать патруль.

Телефон можно было не искать, на улицах города в связи с усилением режима был введен комендантский час и снова появилось множество караульных. Передав всю информацию о найденном теле, Богданов быстрым шагом вернулся в штаб. Нужно было найти Павленко и Рябова и устроить небольшое оперативное совещание. Конечно, был вариант, что кто-то раздавал похожие книжечки в качестве награды. Ко многим грамотам и наградным листам шли подарки. Небольшие, но памятные: рюмки, фляги, часы. Надо бы под каким-то предлогом посмотреть, нет ли памятной надписи на записной книжке Татьяны.

К сожалению, так бывает. Когда человек, вроде бы не очень заметный в своей работе, кажется, и не сделал ничего для дела. Но вот его смерть принесла очевидную пользу. Богданов думал об этом, когда шел в сторону набережной. Шел медленно. Перед оперативным совещанием ему требовалось поразмыслить. По пути он купил вяленый инжир в газетном кульке и отправился в местный военный госпиталь.

— Пришли навестить вашего друга? — Вездесущий главврач, словно чертик из табакерки, опять оказался рядом с Богдановым в тот момент, как только тот прошел охрану.

— Надо же. Если бы мы все тут не делали одно дело, пусть и по-разному, то я подумал бы, что вы за мной следите, — отшутился Богданов. — Да, привез его любимое угощение. Мой друг за инжир готов душу продать. Но санитары уже сказали, что он пока слишком тяжелый и к нему нельзя допускать даже на десять минут.

Хирург посмотрел на него с удивлением.

— Не замечал, что он настолько тяжелый. — Он сунул руку в карман, чтобы достать портсигар, похлопал себя по карманам, но так и не нашел ничего похожего на этот предмет. После чего вздохнул, посмотрел на Богданова. Тот вытащил пачку папирос — сам не курил, но на такой вот случай носил с собой — и отдал врачу. Тот выудил папиросу, чиркнул спичкой и вернул пачку Вячеславу. Тот словно бы машинально положил папиросы на подоконник.

— А напомните его имя? У нас тут, сами понимаете, сейчас половина пациентов очень тяжелые. Может быть, мы с вами говорим о разных людях.

— Проценко. Слава Проценко. Сами понимаете, работал в оперативном штабе, времени не было совсем, пару раз приходил, вроде бы все хорошо было. Даже познакомил меня со своими сослуживцами, рассказывал все про ту ночь, а потом я два дня у него не был — и вот, прихожу, а он уже в реанимации. Слухи по городу ходят нехорошие. Что пациенты у вас тут то пропадают, то мрут как мухи. Нас уже очень настойчиво попросили проверить — там. — Богданов эмоционально поднял глаза к потолку, показывая, что наверху уже знают, что в госпитале что-то не то.

— Если вы о своем друге, то такое может быть, к сожалению. Особенно если имела место быть тяжелая внутренняя травма, а мы ее не заметили, началось воспаление, пошло заражение крови, не купировали вовремя, — устало сказал Виктор Гургенович, делая вид, что не замечает никаких намеков.