Книга На крючке, страница 40 – Эмили Макинтайр

— Что это было?

— Что именно, детка?

— Не знаю. Твои глаза… Они изменились, – она качает головой.

— Правда? – я качаюсь на пятках, не обращая внимания на тугой узел в животе. – Это была надежда. Надежда, что ты избавишь меня от страданий и согласишься стать моей.

— Если я буду твоей, то кем для меня будешь ты? – Венди опускает глаза, но ненадолго.

Твоим худшим кошмаром.

— Кем позволишь. Я согласен на любую роль.

Ее зубы впиваются в нижнюю губу.

— Скажи мне, что ты моя, Венди, детка, – большим пальцем я надавливаю на ее челюсть, чтобы она отпустила губу.

— Я твоя, – шепчет она.

От удовлетворения кровь закипает в жилах – я с улыбкой наклоняюсь, прижимаюсь губами к ее губам, а потом помогаю ей сесть в машину.

Как только она сворачивает за угол, улыбка рассеивается. Несмотря на то, что щеки уже болят от этой игры, чувство довольства свободно циркулирует по моим венам, оставляя на языке привкус мести.

Джеймс

Ликование разливается по венам, подобно пикси-пыли, всасывающейся в кровь зависимого. Мысли мчатся с бешеной скоростью. Я годами ждал возможности встретиться с Питером Майклзом, и наконец-то этот момент настал. Даже раньше, чем я предполагал, но это и хорошо.

Интересно, он узнает меня? В детстве меня часто сравнивали с отцом, называли его точной копией, но сейчас я не уверен, что от этого утверждения осталась хоть доля правды.

Помню, как сразу после смерти родителей я сидел в опустевшем доме, а незнакомые люди, пытаясь меня хоть как-то утешить, расспрашивали, что бы я хотел взять с собой. Сохранить на память. Как будто всю мою жизнь можно было подытожить и отправить с несколькими контейнерами. Я молчал, собрав одну небольшую коробку с памятными вещами: это была ветхая книга со сказками, которые мама читала мне на ночь, и единственная фотография, запечатлевшая нас троих: маму, отца и меня. Приехав к дяде, я спрятал их под кроватью, а по ночам, когда скорбь пробивалась сквозь мои внутренности и обвивала горло так крепко, что я едва мог дышать, доставал. Я стискивал их неподвижные лица в ладонях и плакал в подушку, представляя, как голос моей матери читает мне сказки со счастливым концом.

Но однажды вечером, вскоре после моего приезда, дядя их нашел. Я умолял, стоя на коленях, как жалкий пес, и был готов на все, лишь бы сохранить те крошки памяти, которые у меня остались. Но его это не волновало. Его ничего не интересовало, кроме послушания и боли. И в ту ночь он позаботился о том, чтобы я ощутил и то, и другое. Он поставил меня на колени и держал, обещая вернуть все мои вещи. Тонким лезвием ножа он до крови царапал мой торс – событие, которое породило во мне пронизывающий страх. Он признался, как ненавидел моего отца и как его тошнит от моего лица. А после, лишив меня всякой невинности, сжег все мои вещи и смеялся, глядя на мои рыдания, пока стыд и мучительная обида смешивались с послевкусием его гнусного наслаждения.

Однако мои слезы быстро высохли, и я поклялся никогда больше их не показывать.

Долгие годы я пытался удержать в памяти лица родителей, звучание их голосов и запах волос. Но, как и все остальное, воспоминания неумолимо меркнут. Наш ум слишком легко поддается влиянию, даже со стороны собственного подсознания. В итоге факты превращаются в вымысел или, как минимум, в извращенную версию правды, а прошлое искажается и размывается.