Книга Ранчо страстных признаний, страница 119 – Лайла Сэйдж

Лейн

Люди, которых я люблю или которые оставили след в моей жизни, всегда находят способ пробраться в мои книги – обычно в виде маленьких, но значимых деталей. У Амоса и Густа есть татуировки с ласточками из-за татуировщика, которого я встретила в колледже, любимая еда Ады – спанакопита, потому что моя мама готовит ее лучше всех на свете, а коня Хэнка зовут Маверик, потому что так звали коня, которого моя лучшая подруга любила всем сердцем. Мне нравится, что кусочки моей жизни живут на ранчо «Ребел блю», а иногда туда попадают и большие ее части – и это особенно верно для книги «Ранчо страстных поцелуев».

На этой книге с первого дня лежал груз ожиданий очень многих людей. Когда я села ее писать, я могла думать только о том, как боюсь подвести других: моих читателей, издательство, саму себя. Я не знала, как совместить свои ожидания от героев с тем, чего ждали от них люди, которые уже успели полюбить Густа и Тедди.

Я сдала первый черновик книги в пятницу, а в воскресенье поехала к родителям. Папа спросил, как я отношусь к книге, и я сказала, что нормально – не супер, но нормально. Призналась, что пока не понимаю, в чем ее сердце. Он сказал, что я разберусь, и крепко меня обнял. Вера моего папы в меня непоколебима и тверда – как он сам.

Моего папу зовут Лейн. Он может починить почти все. Иногда в процессе что-то еще больше ломает, но в итоге все чинит. Если тебе что-то нужно, у него это наверняка есть в гараже (к большому сожалению мамы), и, когда он с говорит с кем-то, сложно понять – это его давний друг или человек, которого он только что встретил.

Он любит смотреть «Звезды ломбарда», «Смертельный улов» и шоу про сварку. Говорит громко и быстро, не может усидеть на месте. Он любит пирог с орехами пекан, горы и – больше всего – свою семью.

За неделю до моего шестнадцатилетия папа приехал, широко улыбаясь, на самой уродливой машине, которую я видела в жизни. Это был «ниссан сентра» 1992 года. Большая часть машины была белой, но две двери были черного цвета и торчали, будто не подходили по размеру. Разномастные колеса, бампер из черного пластика, а антенна, клянусь, ловила радиостанции с Плутона.

Окна были открыты – кондиционера в машине не было, – и я слышала, как из колонок гремит Pearl Jam; динамики уже хрипели.

Я возненавидела эту машину с первого взгляда. Еще больше я ее возненавидела, когда узнала, что она на механике, двери не запираются, а руль без усилителя. И что она моя.

Но папа ее любил – так же, как любит меня: такой, какая она есть, и за то, какой она могла стать.

Он с энтузиазмом взялся приводить ее в порядок – вычистил, покрасил двери, поставил новые колеса (пластиковые из «Уолмарта», которые я сначала считала отстойными, но после того, как я врезалась в бордюр и одно колесо отлетело, поняла, что выбор был правильный). Он горел желанием научить меня водить на механике, хотя я чуть не угробила нас обоих – и не раз.

Лейн научил меня проверять масло и менять колеса. Когда я случайно заехала на газон тети и врезалась в гидрант, он не стал на меня орать (но починил бампер скотчем и стяжками в качестве наказания). А еще купил самый уродливый фиолетовый чехол на руль, когда я пожаловалась, что руль слишком нагревается на солнце (потому что фиолетовый – мой любимый цвет).