Книга Тайный сад в Париже, страница 33 – Софи Бомон

Вернув ромашки в вазу, он щелкнул проектором и показал первый слайд с узорным заглавием манускрипта.

— Я начну не с «Дамы с единорогом», которую, полагаю, почти все вы уже видели, а с книги, о которой вы, быть может, не знаете. Она из собрания национальной библиотеки Франции. Текст принадлежит известному средневековому писателю Пьеру д’Альи, но художник неизвестен. Книга называется Le jardin de vertueuse consolation– «Сад добродетельного утешения». В ней мы видим чудесный пример фантастической, игровой природы средневекового искусства, – сказал он, показывая на первые буквы заглавия книги. Им был придан вид садовых шпалер, на которых расположились головы драконов и суровые бородатые лица. Увеличив изображение, Даниэль продолжал: – Посмотрите на этого дракона наверху. Он заглатывает морковку? Или птицу? Или, быть может, – он усмехнулся, – садовые ножницы?

Под тихий смех аудитории он перешел к следующему слайду.

Ариэль ахнула, и не она одна: экран заполнила виртуозно иллюстрированная страница, изображающая даму с четырьмя служителями. Дама приветствовала старую женщину в воротах какого-то сада, и вся картина была заключена в декоративную рамку, заполненную изображениями плодов, цветов и птиц.

— Как видите, – Даниэль показал на каллиграфическую надпись прямо под этой сценой, – вам сообщают, что вы входите в сад добродетельного утешения. А теперь послушаем слова, которые встречаются в этой книге дальше и которые сообщают нечто о природе этого сада.

Оставив картинку на экране, он взял блокнот и прочел из него:

— Из этой почвы рождаются травы смиренной медитации, деревья высокого созерцания, цветы честной беседы, плоды благословенного совершенства. – Подняв глаза, он тихо добавил: – Видите ли, эта книга написана как религиозная, но я думаю, что конкретно эти слова созвучны и нашему мирскому веку. Их автор для меня не только религиозный человек, но еще и человек, возлюбивший сады. Может быть, он и сам садовник. А еще я интуитивно чувствую, хотя доказательств нет, что он передавал потомкам свое понимание сада как места для размышлений и утешений – в помощь тем, кто в печали, и тем, у кого душа в смятении.

Даниэль закончил. Наступила тишина, и Ариэль почувствовала в горле ком. Но его речь тронула не ее одну. Он и сам, казалось, тоже не остался равнодушен. Может быть, потому и остановился, что не был уверен, что голос у него не дрогнет. Через минуту Даниэль заговорил снова:

— И есть в книге еще и другие слова, совсем иные, менее созерцательные, но исполненные радости, которые, я думаю, многие из нас могут узнать. – Он снова поднял блокнот и с улыбкой прочел: – «Зеленеет трава, цветут цветы, бросают тень деревья, зреют плоды, играют фонтаны, поют птицы, и радуются друзья». Разве это не прекрасно? Эти слова будто говорятся ради удовольствия их произносить – они как песня. Будто сам автор не может их удержать… и, быть может, когда он их писал, то поглядывал в окно на живое изобилие природы, а может быть, помнил его еще по прошедшей весне. Точно мы этого никогда не узнаем. Но автор обращается к нам через века, и мы его понимаем. Есть в этом глубокая радость, и эту радость мы вносим в свою жизнь. Я знаю одного человека, – продолжал он, – пчеловода, которого вдохновили подобные манускрипты, и он создал сад по образцу садов тех времен, когда скромная пчела воспринималась как символ вдохновения – потому что она облетает цветы и собирает нектар, волшебно превращающийся потом в мед. И точно так же поэт или художник преобразует простую мысль в нечто, воплощающее сладость жизни. Именно это мы увидим, войдя в сад «Дамы с единорогом».