Книга Хорошие девочки попадают в Ад, страница 24 – Марина Эльденберт

— Добрый день.

— Я провожу вас в вашу комнату, — так же по-английски произнесла девушка. К счастью, я на нем общалась бегло, так что изображать ни бэ ни мэ ни понимэ мне не грозило.

Я кивнула, поднялась и последовала за ней.

Навстречу новому эпизоду своей жизни.

Из просторного, залитого светом и украшенного к Рождеству холла мы поднялись на второй этаж. На просторной, разветвляющейся надвое площадке, повернули направо. Я обратила внимание на картины: здесь они были повсюду. Так гармонично вписывались в интерьер, как будто их создавали специально для этого особняка. Хотя в этом случае скорее старательно были подобраны дизайнером с каким-нибудь очень дорогим образованием и не менее дорогими услугами.

— Сюда, пожалуйста, — попросила горничная, и мы свернули из коридора в сторону небольшой лестницы, которая увела нас сначала на третий, а затем на четвертый этаж. Точнее, в мансардный, где девушка толкнула дверь, ведущую в небольшую уютную комнатушку размером примерно с нашу с Робом спальню на Белорусской.

— Пока располагайтесь. Туалетные и ванные комнаты дальше по коридору, справа один, слева второй. Мансардный этаж — это наш этаж, этаж прислуги. Пожалуйста, не покидайте его без разрешения герра Вайцграфа или пока он сам за вами не придет. Сейчас я схожу на кухню и принесу вам поесть. Хорошего дня.

Девушка вышла и так тихо прикрыла за собой дверь, как будто в комнате кто-то спал. Возможно, так и было: призраки прошлого. В таких особняках они вполне могли водиться. При мысли об этом я поежилась и огляделась — в целом, в комнате ничто не напоминало о призраках.

Чистая, заправленная постель, добротная полуторная кровать, тумбочка, светильник над ней. Небольшой платяной шкаф втиснулся между дверью и стеной, от которой начинался мансардный крен. Комод, зеркало, кресло и столик — в сдержанных нейтральных кремово-персиковых тонах — вот и вся нехитрая обстановка. Сквозь овальное мансардное окошечко втекал тусклый свет, потуги которого легко разрывал искусственный, исходящий от такого же овального плафона под потолком. Если представить, что я оказалась в какой-нибудь европейской гостинице, моему счастью не было бы предела.

Потому что первым делом я бы поела, потом приняла душ, а после спала бы до утра, чтобы забыть весь тот кошмар, через который прошла по милости Роба. Завтра утром я собралась бы и пошла гулять по городу, впитывая новые ощущения, как губка — средство для мытья посуды, жадно и быстро. Кутаясь в куртку, натянула бы шапку по подбородок и вглядывалась в каждую новую деталь, в каждый изгиб улицы, в мосты и достопримечательности города, в котором оказалась впервые. И каждый такой штрих стирал бы частичку моего прошлого, потому что именно так в этой жизни можно выжить и не спятить.

Когда каждое новое мгновение вытесняет, заполняет собой предыдущее, независимо от того, осталась ли там радость, которой больше не будет, или же полное дерьмо.

Вот только сейчас у меня не было ни куртки, ни шапки, ни возможности куда-либо выйти без ведома Лукаса. У него были даже мои фальшивые документы на имя Евы, как-ее-там, а Ники Савицкая (когда я приняла решение не менять фамилию после свадьбы, Роб недовольно поджал губы) исчезла. Растворилась. Ее больше нет.

Меня определяли чужое имя, чужие документы и чужая воля, от которой я теперь зависела и которой была подчинена моя жизнь.