Книга Непригодные, страница 132 – Кира Коэн

— Что произошло?

Да чтоб тебя!

— Вождение в нетрезвом виде, авария. Ничего такого, чего не стоило бы ожидать, — всё так же равнодушно отвечает Тай.

Я в ступоре. И не в том положении, чтобы убегать, поэтому могу только таращиться на него, как последняя идиотка, и лишь привычно всё усугубляю: придвигаюсь ближе, убираю волосы с лица, провожу пальцем вдоль шрама над бровью. Голос вдруг становится таким тихим, что едва слышу сама себя.

— Это… тоже брат?

Тайлер ухмыляется с какой-то досадой, словно хотел бы, чтобы всё было так, и качает головой.

— Нет, это уже наш папаша.

Дерьмо. Так, значит, об этом говорил Айзек?

— Он…

Тайлера, кажется, забавляет абсолютное смятение на моём лице, потому что он улыбается.

— Пиздил нас? Да, но только когда бывал дома, а дома он бывал не часто. И с нами это хотя бы было спокойно, можно даже прикинуться, что так, чисто в воспитательных целях. Когда он со своими приятелями сцеплялся — вот там было реально страшно. Это, — он поднимает руку, показывая спрятанный за татуировками крупный шрам, — это я получил, когда разнимал его с очередным таким другом, который в пьяном угаре решил превратить спор в поножовщину. Второй сотряс, кстати, тоже, по-моему, оттуда же, — задумчиво добавляет он, а я в таком шоке, что не знаю, куда себя деть.

Кажется, я уже понимаю, куда всё идёт, и Тайлер, видимо, не совсем верно истолковав весь спектр охреневания на моём лице, подтверждает догадки:

— Да не парься, он тоже умер. Алкоголики долго не живут.

Я всё ищу в нём хоть один признак того, что обычно ожидаешь увидеть, когда речь заходит о таком кромешном мраке, пока сама пытаюсь переварить услышанное, но так и не нахожу. Его и правда всё это будто бы заботит не больше счетов за квартиру или прокисшего молока в холодильнике.

Не знаю, как вести себя, поэтому совершаю одну и ту же ошибку, ляпнув первое, что приходит на ум:

— Ты и сам не заядлый трезвенник. Не боишься?

— Стать таким же, как они? А разве похоже, что у меня проблемы? — спрашивает он. Я неуверенно мотаю головой. — Видишь. Проблема же не в выпивке, а в людях. Я как считаю: если человек долбоёб — он найдёт способ угробить себя даже брюссельской капустой.

В его словах на удивление есть смысл. Позволив себе тихий смешок, я даже расслабляюсь немного. Вот только повисает молчание, и теперь от него неуютно. Нужно что-то сказать. А что принято говорить в таких ситуациях? Как по мне, все варианты одинаково плохи.

Чужие эмоции пугают меня. Ещё одна причина для побега с групповой терапии. Я не умею реагировать, когда оказываюсь втянута в такие разговоры, и обязательно говорю что-то тупое или неуместное.

Смени тему! Смени тему! Смени…

— А что твоя мама?

Да кто ж меня всё за язык тянет⁈

— Понятия не имею. Она раньше всех просекла, что дело дурно пахнет, и свалила в закат давным-давно. Без понятия, где она. Да и не то чтобы мне было интересно.

Всё это звучит, как какой-то кошмар наяву, но Тайлер по-прежнему спокоен, как хренов буддистский монах. У него есть все причины, чтобы провалиться в беспросветную пропасть, но он не делает этого, не выглядит подавленным, печальным, совсем не похож на человека, от вида которого испытываешь неловкость и которому непременно говоришь «мне очень жаль». И я бесконечно благодарна ему за это, ведь иначе меня бы просто сожрало чувство вины. Вины за то, что он справляется со всем этим ужасом, а я ухитряюсь быть несчастна без единого повода.