Онлайн книга «Искупление»
|
— Конечно, ты изменилась, но это не важно, Агги… это не имеет значения. Внешность не главное… — Однако именно она создает впечатление, – изрекла Агата со своего стула. — Я в это не верю, – не согласилась Милли. — Прошу прощения? – Агата и в самом деле не расслышала последних слов, их заглушило лязганье шпингалета, который пыталась задвинуть Милли. — Нет, нет и нет! – воскликнула Милли и быстро повернулась лицом к неподвижной фигуре на стуле. – Не надо со мной так! «Прошу прощения» – мне, как будто я… как будто… Слова замерли у нее на губах. Милли не нашла в себе сил продолжать. Чувство безысходного одиночества охватило ее. Эта суровая незнакомка, не желавшая даже смотреть на нее, убогая комнатка, ледяная враждебность, горечь утраты… «Сестра моя… Ах, моя сестра!» Потеряна, потеряна навсегда та, что любила и понимала ее, дорогая сестра, одна мысль о которой освещала ее жизнь все эти годы; единственное близкое существо, готовое всегда принять и простить любое прегрешение, уже не вернется… — Как будто?.. – холодно осведомилась Агата, когда Милли замолчала. Та попыталась справиться с собой. Все это было так глупо. Они во что бы то ни стало должны стряхнуть оцепенение и перестать прятаться, пусть им и не нравится, какими они стали, но пора отбросить все эти глупости, перешагнуть через них, очистить свой дух от шелухи и обратиться к прежней горячей сестринской любви, что и теперь переполняет их сердца. — Агги… – с трудом выдавила Милли. — Да, Милли? – холодно отозвалась та. — Разве я так сильно изменилась? Неужели ты не можешь даже взглянуть на меня? — Ты сильно располнела, – уклончиво отвечала Агата, не отрывая взгляда от комода. — Да-да, я знаю. За двадцать пять лет люди меняются. — Наверное, ты права. — Но это не важно. Какое это имеет значение? В конце концов, это естественно. Я хочу сказать, женщины полнеют. Но что по-настоящему важно, так это… — А что же я? – перебила ее Агата. — Ты? — Я ведь не располнела, как видишь? Нет, определенно нет, совсем наоборот: отощала настолько, что от прежней фигуры остались лишь кости, обтянутые кожей, – но едва ли это ее красит. И снова в ее голосе слышалась враждебность. Но почему? Милли промолчала, и Агата продолжила, не сводя глаз с комода. — Если я кажусь тебе опечаленной, прости: я все-таки в трауре. — А разве я не в том же положении? – возразила Милли. – Разве я не опечалена? Я хотела сказать… Продолжать она не стала. Можно ли назвать ее скорбящей в том смысле, какой вкладывала в свои слова искренне оплакивавшая мужа Агата? Разве она не грешница, несчастная оттого, что про ее измену узнали? — Я знаю, – ровным бесцветным тоном произнесла Агата, – должно быть, и ты очень опечалена. Ведь этот долгий путь из Швейцарии я проделала, чтобы тебя утешить, но… Она тоже осеклась: казалось, тоска в ее голосе отдается эхом от стен комнаты. Даже слово «утешить», заключающее в себе любовь и благие намерения, прозвучало зловеще, как похоронный звон, в нем слышались укор и непонятная враждебность. Милли подошла к кровати и, присев на край проговорила: — Это так мило с твоей стороны, так мило! Она решительно взяла сестру за руку и, наверное, поцеловала бы, будь в комнате темно. Конечно, так и следовало поступить, но Милли чувствовала, что не решится на это при свете, в темноте все намного проще. Она отвела глаза, не в силах смотреть на суровый профиль Агаты. Если бы не свеча, Милли давно уже рассказала бы сестре свою историю. |