Книга Ушла в винтаж, страница 61 – Линдси Левитт

А вот сама забыть не могу.

Джереми отчасти прав насчет отношений в моей жизни. Я никогда не дралась с подружками, не конфликтовала с мальчиками, не портила отношений с семьей. Наверное, я недостаточно тверда даже для того, чтобы с кем-то сцепиться. Единственное, что во мне есть незыблемого и постоянного – это моя легкость и изменчивость.

Я вытираю глаза салфеткой. По крайней мере, я пытаюсь двигаться дальше. Это «по крайней мере» ничтожно мало, но я держусь за него изо всех сил. Список – моя попытка найти смысл в бессмысленной ситуации. Надо просто зажмуриться и как-то пройти этот путь до того момента, когда от Джереми останется лишь двухмерное воспоминание, когда он перестанет быть преследующим меня человеком из плоти и крови.

Оливер рулит. Джереми обязательно попытался бы заполнить тишину разговорами, начал бы решать мои проблемы, или говорить, что не так уж все и плохо, или даже доказывать примерами из жизни, что бывает намного хуже. А Оливер ничего такого не делает. Он просто рулит.

Мы паркуемся на улице Кэннон-стрит, у подножия холма, который, как я догадываюсь, и есть Опен Спейс. Парк с таким названием не может не понравиться. Хотя парком его можно назвать с натяжкой – клочок незастроенной земли, втиснутый среди жилых комплексов. Я тут раньше проезжала, но на холм никогда не поднималась. Карабкаться на гору – это так… утомительно.

Я опускаю козырек с зеркалом и пытаюсь вытереть с лица сопли и потекшую тушь. Получается так себе. Оливер ведь пошутил по поводу моего траурного черного платья, и теперь ситуация все больше напоминает похоронную церемонию.

— Пойдем. – Оливер вылезает из машины и устремляется вверх по тропинке.

Я карабкаюсь за ним, по щекам все еще текут слезы. На улице тепло, солнечно, дует легкий ветерок… В такие дни не дай бог попасть сюда туристам – они тотчас продадут все имущество и переедут в наши края навсегда.

— Мы ведь не будем подниматься на самую вершину горы?

Он оборачивается через плечо:

— Это не гора, а холм. Пока не поднимемся, домой ехать нельзя. К тому же, когда карабкаешься вверх, плакать неудобно.

Как же он прав. А еще когда карабкаешься на гору, неудобно думать, дышать и носить ненадежные балетки на плоской подошве. Мы идем уже десять минут. Оливер шагает семимильными шагами. Я не выпускаю из виду помпон на его шапочке.

Я понимаю, что он нарочно дает мне побыть одной, я это ценю, но в то же время я бы не отказалась, чтобы он шел рядом – хотя бы поймал меня, если споткнусь. Кажется, у меня появился шанс совершенно случайно выполнить пункт «Сделать что-нибудь опасное». Сейчас вот упаду и подверну ногу.

— Оливер… Я больше не могу.

Тут повсюду сухая полынь, колючки и пыль. Присесть негде, кроме как на заднем сиденье машины, но до нее полмили.

Оливер возвращается ко мне. Галстук болтается, как у юриста под конец рабочего дня.

— Ну как тебе прогулка?

— Ты не предупреждал, что ты такой спортсмен.

— Вообще-то я разыгрывающий защитник в баскетбольной команде. К тому же, когда идешь по прямой, тебе не нужна особая физическая подготовка.

— Но ты слишком быстро бежишь.

Он пожимает плечами:

— Зато ты перестала плакать.

— Я бы и в машине успокоилась.

— Нет. Я же видел, как мои гавайские девчонки насмехались над тобой. И вообще взгляни, какой вид.