Книга Не суди по оперению, страница 21 – Зои Брисби

— Вот гадина!

Максин не удержалась от улыбки.

— Совершенно с вами согласна. Но в то время я бы никогда не решилась тягаться с этой женщиной. Она была знакома со всеми влиятельными людьми моей деревни, все ее боялись и уважали. Я в слезах вернулась домой, рассказала, в чем дело, родителям. И получила мощную затрещину от отца, который заявил, что я ужасно подвела нашу семью, и одни рыдания от матери, полагавшей, что жизнь моя вконец испорчена. Что было потом, я помню довольно смутно. Последующие месяцы я была как не в себе. Я благоговейно ловила малейшее шевеление младенца и смотрела на мой все более округлявшийся живот с нарастающим ужасом, ибо знала, что скоро должна буду расстаться с малышом. В день родов акушерки взирали на меня с презрением и безжалостно давили на мой живот. Когда моя девочка появилась на свет, я умоляла их разрешить прикоснуться к ней. Одна из них в конце концов согласилась и положила ее мне на грудь. Всего на несколько чудесных мгновений. Потом ее от меня оторвали, запеленали и унесли.

— Вы никогда больше ее не видели?

— Нет.

— И не пытались ее отыскать?

— Так и не решилась. Мне было слишком стыдно. Стыдно за свою слабость. За то, что пошла на поводу у родителей. За то, что мнение чужих сочла важнее своего.

— Вам совсем нечего было стыдиться. Вы могли бы ей объяснить, почему так получилось, она наверняка поняла бы.

— Я струсила.

Максин отпила еще немного воды и медленно проглотила ее, чтобы потянуть время и набраться мужества рассказать историю до конца. Она глубоко вздохнула и продолжила, закрыв глаза.

— Однажды мой муж, Шарль, вернувшись домой, протянул мне бумажку, на которой были написаны имя и адрес. Он попросил своего друга найти мою дочку.

— Как ее зовут?

— Леони Легран. Я не знаю, чья это фамилия – семьи, которая ее удочерила, или ее мужа. Но имя Леони выбрала ей я, в память о ее отце, правда, не была уверена, что акушерки именно так ее и назовут.

— И что же? Вы ей позвонили?

Максин поглядела вдаль сквозь стекло, хотя и не различала пробегавших мимо пейзажей.

Признание требовало от нее невероятного усилия, но она должна была его сделать. Никто, кроме ее мужа, не знал этой тайны. Она держала ее в себе больше семидесяти лет.

— Нет, не позвонила.

— Но почему же? – спросил Алекс громче, чем хотел.

— Я испугалась. И струсила. Поначалу я подумала, что, если она счастлива, нечего мне ее тревожить. Потом, наоборот, я подумала, что если она несчастлива, то для меня это будет невыносимо, потому что именно из-за меня она страдает в жизни. В обоих случаях знакомство со мной лишь расстроило бы ее. И я предпочла, чтобы она так и жила без меня.

— Вы правы. Это ужасная трусость.

— Я знаю и бесконечно жалею об этом. Нет ни дня, чтобы я не думала о ней, не пыталась представить себе ее жизнь, дом, работу, семью. Была ли она счастлива в детстве? Ведь это то, чего я не смогла ей дать. Как прошел ее первый день в школе? Ее первое свидание? Поступила ли она учиться? Есть ли у нее дети?

— Но ведь никогда не поздно это узнать. Вы еще можете ей позвонить.

— Да нет. К несчастью, уже слишком поздно. Я упустила подходящий момент. А теперь – что я ей сообщу? Что ее мать умирает? Я плохо себе представляю, как звоню и говорю ей: «Здравствуй, доченька, мне ужасно жаль, что я тебя бросила. Но вообще-то я вот-вот умру». Нет, это было бы полным эгоизмом с моей стороны. Я уже испортила ей жизнь при рождении, так что не буду хотя бы портить ей старость. Отсутствовав всю жизнь, не хочу теперь становиться для нее обузой.