Книга Комната без хороших людей, страница 74 – Артем Рудик

— Мне гораздо больше нравилось, когда мы все были эсерами и сотрудничали с анархистами. А сейчас…

— Сейчас ты решила, что с польскими националистами и этим вашим Обществом тебе по пути больше, чем с нами? Ты имеешь право так считать. Имеешь право думать, что лучше будет сохранить рай маленькой Польши. Но я охотнее умру во Всемирной Рабочей Республике, чем в раю маленькой Польши. Это моё желание. Чтобы справедливость и свобода были не только для моего народа, но и для всех прочих. Ради этого я убиваю. И, что намного важнее, ради этого я всё ещё живу. Ты тогда ушла очень не вовремя, знаешь ли. Я потерял кучу своих товарищей.

— По вашей же глупости.

— По большой несправедливости. Может, грабить банкиров и прочих богачей – это не слишком правильно, но разве за это надо вешать? Разве заслужили эти бедняки, гнущие спину по пятнадцать часов в день, того, чтобы богачи их убивали? Просто за то, что у них забрали маленькую часть несметных богатств?

— С этим я согласна. И я не защищаю богачей. Я просто не люблю большевиков. Они слишком…

— Я понял, что ты имеешь в виду. Просто… Мне на самом деле тебя не хватает. Мы были отличными друзьями. – Сказав это, он раздосадованно стукнул по настилу сцены.

— Мы были больше, чем друзьями. – Я посмотрела в его хитрые койотские глаза.

В них была какая-то непонятная мне грусть, скрытая где-то в глубинах зрачка. И я вдруг подумала… А может? Ну… сама не понимая почему, я потянулась губами к его лицу. Мне вдруг страстно захотелось его поцеловать. Как раньше. Как было до всего этого. Может, всё ещё можно вернуть?

Но он, заметив, что я хочу сделать, вдруг отстранился, покраснел и смущённо сказал:

— Ох-хо, я… Нет, я не могу, Мари, не могу. Не теперь.

Я была раздосадована и разбита:

— Многое изменилось за пятнадцать лет?

— Слишком многое. Некоторые вещи… тебе просто не понять. Потому что я сам изменился. Поэтому я не имел в виду…

— Ох… Это…

— Да… – Он нервно почесал затылок, а затем добавил: – Я всё ещё рад тебе как боевой подруге. И мне греет душу, что мы снова работаем вместе. Это…

— Больше не надо ничего говорить.

Некоторые вещи становятся понятны без слов. Иногда молчание скажет намного больше, чем любые метафоры и слова. Несмотря на то, что Йозеф изменился… Мы всё ещё понимали друг друга. Мы всё ещё могли общаться без использования речи. Может быть, в этом наша трагедия? Трагедия, которой был воздвигнут памятник-театр?

Внезапно двери в зал, расположенные прямо напротив сцены, распахнулись, и внутрь ввалились с добрый десяток человек. Впереди шёл Щёткин, всё такой же, каким я его помнила: наглый и надменный мул, с изуродованными, посиневшими от проклятия кистями. Он всё-таки решился прийти на встречу, которая ему была назначена.

— Мы думали, что договорились по поводу встречи с глазу на глаз! – крикнула я толпе, ощетинившейся дулами винтовок.

— Вы считаете меня дураком? – прокричал в ответ Щёткин. – Вы думаете, что если работаете с Мартином, то я про вас ничего не узнаю? Не изучу вас заранее?

— Мы тоже кое-что о тебе узнали, – сказал Йозеф, поднимаясь на ноги. – Кое-что из того, что ты умеешь. Ну и, разумеется, что ты за человек. Я бы не назвал тебя дураком. Но вот отъявленным ревизионистом… вполне. Может быть, даже любителем Бернштейна.