Книга Комната без хороших людей, страница 41 – Артем Рудик

Что? Я ошарашенно смотрел на кости. Так же ошарашена была и толпа, собравшаяся к тому моменту игры вокруг стола. Видимо, я слишком увлёкся, пытаясь подловить своего противника на обмане, слишком увлёкся подсчётом бросков. И вот всё же ошибся. Глазомер слегка дал сбой. Расчёт был недостаточным, и я потерял один балл.

Я посмотрел на Вань Шеня. Тот, с видом победителя, встряхнул шейкер и совершил финальный бросок. Пять шестёрок. Он не ошибся ни разу. А я, кажется, проиграл это состязание.

Откинувшись на спинку своего стула, он залпом выхлебал ещё одну кружку «Циндао» и с победным криком разбил её об голову:

— Да! Вот это я и называю «жизнь»! Знай своё место, яро! И вкушай плоды своего поражения!

Он встал из-за стола, одной рукой стукнул по нему и провозгласил:

— Пошли-ка, лис из кабуки, настало время платить за поражение. Я решил, чего хочу.

Я готов на всё ради Родины. И ради работы во благо моего большого социалистического отечества. Даже если это мерзко, отвратительно, неперевариваемо, гадко, неприятно, противно, скверно, тошно, погано, омерзительно, гнусно, гнилостно, гадостно, мерзопакостно, отталкивающе, ужасно, скотски, богомерзко, паршиво, возмутительно, неприемлемо, неприглядно, убого, паршиво, дико, мерзостно, грязно и ещё раз тошно. Я готов на всё. Но и ангельскому терпению всегда приходит конец. Я пережил достаточно.

Две недели каторжных выступлений пролетели практически незаметно. Весь вечер и всю ночь я не сходил с помоста, голося и свои стихи, и все те чужие, которые помнил наизусть. Затем, с ломотой в ногах и гадким привкусом гари на языке, я забирался в свою комнату, полнившуюся клопами, и засыпал, чтобы вновь повторить цикл унижения.

Унижения не из-за той гадости и мерзости, что творилась вокруг и происходила со мной тогда, когда сходил со сцены. Нет, это было что-то, к чему человек может привыкнуть. Утопить в себе, под чувством долга перед страной и товарищем. Унизительно было то, что в этом месте всё было пропитано той самой атмосферой, что царила во времена правления императора.

К людям здесь относились исключительно потребительски, как к вещам. Их использовали по прихоти и исключительно ради возвышения собственного эго. Из работников этого заведения не пытались выжать выгоду или что-то получить, нет, их использовали, как когда-то использовали холопов, просто для осознания того, что существуют индивиды второго сорта, которые будут повиноваться тебе просто по праву рождения. Это особое чувство собственничества, которое смешано с ощущением собственной исключительности.

Конечно, не все посетители были дворянами. Но от этого становилось ещё более противно. Даже все эти богатые выходцы из крестьян, купечества и прочих сословий считали, что деньги наделяют их властью над теми, у кого этих денег нет. Они тешили свою порочную гордость, зная, что в «Аду» им позволено вообще всё.

В один день я видел, как один бывший царский офицер, имевший приличное состояние, заплатил лично хозяину баснословную сумму, чтобы прилюдно съесть местную, шанхайскую девушку. И тот дал добро. Ведь в «Аду» можно всё. Мне было невыносимо смотреть на подобное преступление и очень хотелось вмешаться. Но я не мог. Вернее, я испугался.