Книга Апокалипсис 1920, страница 22 – Артем Рудик, Вика Вокс

— В Венгрии с каких-то пор убийство стало законным?

— Нет. Но с тех пор, как пала Венгерская Советская Республика, ЧК стало незаконным. Ваша зараза здесь была уничтожена и теперь гонима.

— Слушай, Феликс, – я слегка наклонился к товарищу и тихо произнёс, – Прострели-ка ему колено для острастки. Так, за глумление над венгерской трагедией.

Глаз напарника вспыхнул, но стрелять он не стал:

— Не могу. – сказал он.

— Почему? – спросил я.

— Он увернётся.

— От твоего выстрела? Ты же можешь рассчитывать траекторию...

— В том то и дело. Я просчитал все возможные варианты попаданий. И в каждом он автоматически уклониться от всех моих выстрелов. Даже от серии из всего магазина. Его тело... Я почему-то уверен, что его инстинкты позволяют предсказывать угрозу также, как мои помогают мне эту угрозу осуществлять. Это что-то вроде чрезмерно сильного вестибулярного аппарата.

Я вновь посмотрел на Матфея. Он не выглядел так, будто бы мог представлять для нас хоть какую-то опасность. Но если Феликс считал, что его невозможно ранить пулей, я был склонен ему верить. В анализе он всегда был лучше меня.

— И так, – сказал я, – Я не собираюсь вступать с тобой в спор по разграничению обязанностей всяких международных служб. Мы сейчас здесь, и мы тебя арестуем, несмотря ни на что. А потом ты выложишь нам всё что знаешь об убийстве Шарикова.

— Ну, вы можете попытаться меня арестовать. Но не думайте, что я не буду сопротивляться. Я это место не просто так охраняю.

Он достал откуда-то из-под своей мантии шашку. Это, очевидно, был вызов лично мне, и я не мог его не принять. Мой меч также легко выскочил из ножен и крутанув восьмёрку для разминки, я приготовился к тому, чтобы пообрубать этому наглому сектанту всё, чем он там собрался сопротивляться. Конечно, я понимал, что раз он может уворачиваться от пуль, значит и от шашки моей увернётся. Но мой план состоял в том, чтобы он как можно быстрее "перегорел", используя свою способность слишком долго.

— На войне, знаешь ли, я достаточно махал этой штукой. – сказал я, – И я достаточно хорошо фехтую, чтобы порезать тебя, какой бы силой ты там ни обладал! Лучше сдавайся без боя и тогда сможешь на следующий день проснуться со всеми своими конечностями.

— Лучше бы ты на войне и полёг, краснопузый, вместо того чтобы тут кичиться. За царя-батюшку. Хоть бы жил без позора. – он, в отместку, также стал пытаться вывести меня на эмоции, чтобы я оступился и совершил ошибку.

Но мы оба были непреклонны и потому всё ещё стояли друг на против друга, не сделав и шага.

— Ну, твой царь-батюшка с позором умер. А я всего лишь живу с этим позором. К тому же, что же ты по нему страдаешь? Он нас, проклятых, ненавидел. Да и весь народ в целом.

— А как нас можно любить? После того, как мы допустили, чтобы с царской семьёй сделали такое?

— Нет ничего более бескорыстного, чем любовь раба к своему хозяину.

— От раба и слышу. Морда жидовская!

— Польская, вообще-то.

— Один чёрт, предатели всего святого.

— Не самая плохая роль, знаешь ли. Всяко лучше, чем целовать господские пятки.

— Вы драться не собираетесь, как я понимаю. – сказал язвительно Феликс, наблюдающий за тем, как наша словесная перепалка перетекает в фарс, – Вы похожи на двух собак, которые остервенело, лают друг на друга из-за забора, но никогда не нападут. И это уже даже не смешно.