Книга Староград, страница 136 – Артем Рудик

Словно бы этого мне было мало, как Соколов вдруг сообщает мне о том, что Меласки всё-таки удалось успеть поднять бунт...

— Действуй жёстко, комендант!

Даже несмотря на наше относительно длительное знакомство, я всё никак не мог привыкнуть к необычной внешности Софи. Эти лисьи уши, этот пушистый хвост, эта наглая хищная улыбка, вкупе с суровым нравом девушки, не кажутся неуместными или чуждыми, вовсе нет. Скорее даже наоборот, дополняют общий образ дикой революционерки. И вот этот самый образ — это то, что меня пугает больше всего. Я уверен, будь обстоятельства слегка иными, она бы без зазрения совести разорвала бы меня, как классового врага.

Хорошо, что доктор на моей стороне. Ведь только из-за неё Ратенпешт помогает мне...

— Я не могу приказать солдатам стрелять по людям, это просто похоронит мою репутацию.

— Вот оно как! Я и не думала, что твою диктаторскую рожу сделали символом гуманизма и человечности. К лику святых-то ещё не причислили?

— Я всё-таки...

— ... многовато мямлю? Если хочешь обнаружить свою голову насаженной на вилы, пожалуйста, играй в пацифиста. Но от настоящего себя тебе всё равно не сбежать, а внутри ты тот ещё кровожадный ублюдок, судя по тем бойням, которые ты устраивал до этого.

— Не я всё это инициировал. И расстрел поезда, и чистка первого дня — это всё самовольство генералитета.

— На который ты вполне мог повлиять, но ты не решился или не захотел. В любом случае повёл себя как слабовольный дурак, не готовый брать на себя возложенную ответственность. Может, хоть сейчас попробуешь проявить себя как лидер, а не делать вид, что им являешься?

— Может, стоит подождать, когда Глиммер закончит переговоры со Снёрдхейм, и тогда решать?

— А давай-ка лучше я тебе поведаю историю, которую мне рассказывал отец. Она как раз про нерешительность. В общем, произошло всё это ещё до Революции. Мой дед тогда был обычным крестьянином на службе у знатного дворянина, а его жена значилась прачкой в хозяйском доме. Аристократишка тот был тем ещё упырём: лупил по любому поводу, унижал за малейшую провинность, что коснулось и моей бабки. Вусмерть пьяный помещик сапогом разбил ей череп за маленькое пятнышко на своём сюртуке. Старик очень сильно горевал и постоянно себя самобичевал, мол не уберёг родную, но так ничего и не предпринял, чтобы отомстить господину. Да, он отправлял жалобы в суд баронства, но какой был смысл от этих жалоб, если сам барон был закадычным другом его хозяину? В общем, долго дед терпел, год, два, всё ждал, что правосудие свершится само собой и кто-нибудь со стороны поможет восстановить справедливость в этой истории. В один момент ему надоело, он схватился за топор и ворвался к барину посреди ночи, порубив и его, и барыню заодно.

— А потом что с ним случилось?

— Понятное дело, сначала его хотели судить всё тем же баронским судом, от которого он ждал справедливости. Но не стали, испугались, что если его история всплывёт, то послужит примером неповиновения для других подневольных. И показательно казнить для устрашения было нельзя, мало ли, ещё крестьянским мучеником станет. Всё-таки тогда Альтмаир сидел на пороховой бочке из-за своей устаревшей феодальной системы, а потому деда просто изгнали навечно вместе с остальной семьёй.