Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 34 – Клаус Манн

Вечером он пил. Там, где завывал и гремел джаз, где в небольших ложах кокотки пускали в ход свои пышные прелести, Андреас сидел с незнакомыми людьми в клубах сигаретного дыма, смеялся, рассказывал совершенные глупости, увлеченно болтал и пил.

Вечером он вернулся домой и обнаружил на ночном столике маленький кактус. Рядом лежала вульгарная розовая карточка. «От Генриетты. Сердечно поздравляю с первым выступлением». С тяжелой головой он молча смотрел, не в силах пошевелиться, на робкое, колючее, но все же одобрение этого зажатого сердца.

* * *

После того, как он спел во второй вечер, Альма Цайзерихь просунула свое тощее лицо в его маленькую гримерку, где он полураздетый сидел перед зеркалом, не находя сил от усталости, чтобы снять грим. «Вами интересуется господин, – бесцеремонно сказала она, перекосив свой безобразный рот, – полагаю, вы не откажетесь его принять».

Господин, по-видимому, стоял прямо за ней. Едва она исчезла, он вошел в каморку, толстый и разодетый. Он вставил монокль и кисло огляделся – повсюду лежали костюмы, грим, сигаретные окурки. Но вот он уже рассмеялся медузообразным ртом и представился с венским акцентом: «Мое имя Дорфбаум. Я, собственно, писатель».

Андреас не понял, почему тот сказал «собственно». Сидя вполоборота к посетителю за своим измазанным трюмо, он побелел. «Да», – выдавил он, и не смог произнести больше ни слова.

По разодетый господин Дорфбаум улыбался и подмигивал, стоя вплотную за его спиной. Андреас только сейчас заметил, что у него в руках даже был букет сирени. Так вот, господин Дорфбаум очаровательно говорил, дыша в затылок: «Вы очень весело пели, действительно, очень весело».

На что Андреас с комом в горле, дрожа всем телом, ответил: «Может быть, присядете?»

Хотя даже язык практически перестал слушаться его, он все же нашелся и необычно ловким движением кисти как во сне, отведя взгляд, указал на свободный стул.

5.

Берлин был огромен.

Хотя Андреас и ненавидел его до глубины души, начиная с того самого утра, когда тот подавил его своей немилосердной омерзительностью, как в кошмаре, он бродил по нему каждый день и каждую ночь, полный смирения, вновь и вновь – ради его необъяснимой, полной тайн, никогда не иссякающей громады. Он не осуждал его порочность, он не находил упреков для гой грязи, из-за которой многие предрекали ему катастрофу. Он лишь ходил по нему и смотрел, потому что так много людей жило в нем, старалось, стремилось найти здесь свое воплощение. Те, кто ежедневно, вновь и вновь выполняли свою маленькую работу, находили в своем усердии удовлетворение, а те, чьи усилия были экстравагантны, кто в своем тщеславии хотел добиться выдающегося, значимого, – отчаянно красноречиво или затаенно молча кружили по городу, но рано или поздно все же были вынуждены капитулировать. Были и те, которые совсем пали, возможно, даже не поборовшись перед этим, и которых теперь назвали «потерянными». Андреас сталкивался со многими из них. Одни доставляли ему больше, другие – меньше хлопот. Он встречал их на улице, в кофейнях или в пансионе «Майерштайн», куда они приходили в гости то к одному, то к другому. Он разговаривал с ними, он вглядывался в них, он пытался в них разобраться.

Молодежь, посещавшая Анну, была проста и усердна – усердна на какой-то страстный, почти монашеский лад. Они непривычно одевались: носили льняные рясы и сверху широкие пальто из грубой шерсти. У них были непроницаемые, но теплые глаза, тяжелая походка.