Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 14 – Клаус Манн

Во время игры Андреас оглянулся. Урсула танцевала со своим отцом. Андреас надеялся увидеть, как маэстро опозорится в своих попытках современно танцевать. Но тот не без грации ступал по ковру, хотя в его глазах виднелась некоторая озабоченность, скорее даже испуг. Дочь улыбалась ему. Андреас лишь сейчас заметил, какое на ней было чудесное платье, сверху донизу расшитое маленькими жемчужинами, легонько постукивавшими в танце.

Баронесса Гельдерн произнесла из своего кресла: «Должна признаться, меня удивляет, что Франк Бишоф предается подобным негритянским танцам. Именно он, представитель нашего поколения»! Доктор Магнус лишь усмехнулся. В дверях стояли Петерхен и Мария Тереза. Они наблюдали за происходящим серьезно и с благоговением.

Когда танец закончился, Андреас попросил Урсулу подняться с ним наверх. «Я хотел вам кое-что показать», – смущенно сказал он.

Поднимаясь вместе по лестнице, Урсула тихо заметила: «Я вас так мало видела в последнее время». Голос Андреаса прозвучал сзади: «Я работал». Раньше они почти ежедневно были вместе.

Внизу баронесса долго и подробно описывала господам свои стесненные обстоятельства. «Моя дочурка Эльзбет нашла теперь работу машинистки, – сообщала она с прискорбием, – ах, шеф ее, конечно, завалил работой». Кожа вокруг ее тощего рта, на убогой шее, на которой как символ былой роскоши поблескивал жемчуг, слегка подергивалась, и в ее беспокойных глазах читалась нужда целого вымирающего класса.

5.

Андреас отворил дверь в светлую и пустую комнату; где он работал. Выждал мгновение перед тем, как зажечь свет, как будто боялся чего-то. Они стояли у двери в темноте рядом друг с другом, но все же не гак близко, чтобы их руки могли соприкоснуться.

Вдруг стало светло. Ослепленные, они моргали от белого света, который наполнил комнату так неожиданно, словно по мановению волшебной палочки. Картина стояла прямо под лампочкой, немилосердно, неудачно освещенная. Андреас подумал: «Кто ее туда отодвинул?» Коротким приглашающим жестом он указал на нее, но Урсула не обратила внимание на его движение, которое было высокомерным и неуверенным. Она уже стояла и смотрела.

Андреас подумал: так способны смотреть только женщины, склонив голову, абсолютно без сопротивления предавшись созерцанию. «Вот стоит женщина, – пришло в голову Андреасу, и он обрадовался, словно они вообще впервые встретились, – и рассматривает то, что я сделал. Как она смотрит: голова чуть вперед, волосы черные, совсем черные, с красноватым отливом, глаза такие же: черные с таким же блеском. И ее зовут Урсула. Вот она стоит, немного застыв, скорее даже чуть неловко, стоит и смотрит».

Она повернула к нему лицо, но на ее губах не было улыбки. Она стояла перед мольбертом в белом платье, прямо под лампой, с нахмуренными бровями. «Сейчас она должна что-то сказать, проронить хоть слово. Она должна сказать мне, ведь это так много значит для меня. Она ведь столько знает, – бессвязно думал он, – она понимает это даже не рассудком, а телом, вот как она стоит. Она умеет показать голосом, я могу угадать по ее голосу, даже если словами она скажет что-то совсем равнодушное...» И вдруг силы его как будто иссякли под тяжестью этого молчания, он прошел через всю комнату и тяжело сел перед маленьким фортепьяно, коричневатым и незаметным, придвинутым к стене, ожидавшим его, как незаметная маленькая гувернантка ожидает своего воспитанника, чудного и беспокоящего ее.