Книга Год моего рабства, страница 163 – Лика Семенова

Норма была права, моя дорогая маленькая Норма. Не нужно думать о теле. Нужно думать о том, что заключено в нем. Иначе это всего лишь слепой звериный инстинкт. Человек — нечто большее. Если это человек… Мне есть, с чем сравнить. И я вспоминала непроглядные черные глаза. Будто снова смотрела в них и замечала то, чего не увидела прежде. Глаза Грейна говорили больше его слов, больше жестов. Я поздно это различила.

Воспоминания — это все, что у меня осталось.

Со временем лишь лава разливалась в крови, обжигала горло, неистово колотилось сердце. Полное бессилие и нервная дрожь, будто в теле зашкаливал адреналин. И больше ничего. Я закрылась, от них от всех. Они перестали существовать. Теперь я лишь умирала от жажды и хотела только одного — покоя.

Кажется, мне давали пить. Не знаю, сколько раз. Возможно, это снова был седонин. Но ничего не менялось. Я смутно помнила, как меня достали из кандалов. Это было состояние полубеспамятства, размякшего безвольного тела. Но я точно знала, что ублюдок не трогал меня. В таком виде я его не интересовала.

А потом был знакомый запах рикона. Горький, объемный, заползающий в ноздри, ударяющий в переносицу. Я подняла голову и увидела желанное лицо. Значит, я тоже, наконец, умерла… И пусть это было лишь видение, но я бы ни за что не позволила Грейну умереть второй раз.

Я мучительно сглотнула, вслушиваясь в тишину. Больше не хочу умирать от страха, не хочу гадать. Я с трудом разлепила тяжелые веки. Я лежала на мягком матрасе, укрытая тонким легким одеялом. Прямо перед глазами виднелись узорные потолочные балки с гирляндами лаанских светильников. Из огромного панорамного окна слева падал ровный дневной свет. За стеклом я различила перила террасы и лес городских высоток за воздушной магистралью, похожей на живую подвижную ленту. Сердце мучительно заколотилось, когда я увидела высокую фигуру с каскадом светлых волос. Грейн стоял у перил, смотрел на город и курил. Живой. Все же, живой!

Я с трудом спустила ноги с постели, чувствуя, как ломит все тело, будто били и снаружи и внутри. На мне оказался мягкий уютный халат, и я едва не зарыдала, поглаживая ладонью приятную розовую ткань. Я не верила. Ни во что не верила. Превозмогая боль, я, босая, выбежала на террасу и прижалась к Грейну, обхватила руками, пропустив их ему на грудь. Почувствовала, как он вздрогнул от нежданного касания, и тут же накрыл мои ладони своими. Большими и теплыми. Я чувствовала его дыхание.

Я прижалась щекой к его спине:

— Ты живой! Живой…

Он медленно развернулся, и я обомлела:

— Твое лицо… Твое лицо, Грейн! — Я водила пальцами, желая удостовериться, что глаза не обманывают: — Оно целое.

— У Элара отменные медики, с этим не поспоришь. — Он улыбнулся и в ответ тронул мое: — И ты выглядишь гораздо лучше. Как ты себя чувствуешь?

Я напряглась, сглотнула:

— Значит, все правда? Он, правда, мертв?

Грейн посерьезнел, поджал губы:

— Да. Тебе больше нечего бояться. Ты никогда не вернешься в Кольеры.

— Но что теперь будет?

Грейн покачал головой:

— Ничего не будет. А если и будет, я отвечу за все, что сделал.

Я опустила голову, молчала. Потом прижалась к нему:

— Спасибо тебе.

Он уткнулся в мою макушку:

— Я ни о чем не жалею.

— Где мы?

— У меня. Одна из моих квартир.