Книга Поцелуй с тенью, страница 105 – Навесса Аллен

— Конечно, веди.

Через час Брэда уже отпустили, а я вернулась в неотложку и готовилась к следующему пациенту. Ханна объявила мне неофициальное предупреждение и очень вежливо попросила следить за языком, всем своим видом показывая, что, будь она на моем месте, она бы пырнула Брэда первым попавшимся острым предметом.

Ханна была хорошим человеком.

Я решила, что самое плохое на сегодня у меня уже позади, плюс мне удалось выйти сухой из воды. Так было до того момента, как меня позвали помочь работникам скорой с жертвой автомобильной аварии.

Жертвой оказалась женщина за пятьдесят с темными волосами и оливковой кожей. Прямо как моя мама. Как и моя мама, она во что-то врезалась, и при столкновении ее проткнул какой-то предмет, только, в отличие от мамы, это была не стальная труба, пронзившая ее грудь, а почти неразличимый тоненький кусочек металла, торчавший из правого плеча. Она выживет, в отличие от мамы, и как я ни пыталась себя уговаривать, что это не она, у меня перед глазами стояло лишь лицо мамы, смотревшей на меня с пассажирского сиденья и пытавшейся что-то сказать, пока у нее изо рта лилась кровь.

— Я не могу… – сказала я и попятилась от каталки, когда мне на смену подбежал коллега. – Я не могу.

Мне снова было шестнадцать, и я бессмысленно сидела рядом с мамой, пока она умирала, и пыталась остановить кровь липкими руками, а сломанный автомобильный гудок заглушал мой плач, пока я звала кого-нибудь – хоть кого-нибудь – на помощь.

С Эли было что-то не так. С ней было что-то очень, очень не так.

Я расхаживал взад-вперед перед компьютером, не в состоянии усидеть спокойно. Она взяла свои вещи из шкафчика, и любому, кто знал ее недостаточно хорошо, ее поведение могло показаться совершенно нормальным. Но я знал ее. По крайней мере, я знал выражения ее лица, и прямо сейчас оно было одеревеневшее. Как будто кто-то высосал из нее всю жизнь и оставил функционировать лишь пустую оболочку.

Этот насильник что-то сказал ей? Чертовы камеры в неотложке не записывали звук, и я не слышал разговора, но, судя по лицу Эли, там было что-то мерзкое. Не говоря уже о том, как потом он попытался схватить ее.

Я не знаю, что бы сделал, если бы ему удалось прикоснуться к ней. Было достаточно паршиво знать, что Эли находится рядом с таким ублюдком. Я открыл его досье, когда она собралась к нему, а когда прочел, сразу потянулся к телефону. Да, она попросила меня немножко выдохнуть, но разве предупреждение о надвигающейся опасности не выходило за рамки договоренностей?

У меня все еще болела челюсть – так крепко я стиснул зубы, когда она попросила сестру на линии передать мне, что всё в порядке.

Как только она взглянула на насильника, по ней сразу стало понятно, что ничего не «в порядке». Она была напугана. И это был не такой испуг, который мне нравился, – мимолетный, мгновенно сменяющийся желанием, – но пробирающий до костей страх, от которого вся краска сошла с ее лица. И когда я приблизил лицо Брэдли Блума, я понял почему. У него были такие же глаза, как у отца, и Эли, которая работала в такой опасной обстановке, лучше всех на свете умела определять монстров и чувствовала, когда находилась рядом с ними.

На секунду я почувствовал радость: на меня она так никогда не смотрела. Но потом, когда ко мне пришло осознание, что она находится в непосредственной близости от такого человека, я сразу вскочил на ноги и схватил ключи, даже не подумав как следует. Только на полпути к машине я пришел в себя. Ехать туда и врываться в неотложку в маске из фильмов ужасов было нерационально. Меня бы задержали, а возможно, и застрелили. И как бы мне ни хотелось поехать к ней, явиться в своем подлинном обличье означало бы себя выдать. А я еще не готов был заканчивать нашу игру.