Книга Чужие дети, страница 73 – Лина Коваль

— А при чем здесь я? Это твое кино…

— Твое, — говорит Адам и снова берет мою руку, крепко сжимая. — Я делаю его только для тебя, Катя. Думал, ты давно поняла!.. Вся эта ситуация катком проехалась по нашему браку, но все будет хорошо! Я тебе обещаю!..

Я устало вздыхаю и мягко высвобождаюсь.

— Отвези меня домой, Адам. Пожалуйста…

«Почему не отвечаешь?»

«Занята, Пух?»

Сообщения от сестры — когда-то самого близкого мне человека — отправляются в папку «Спам», а я хладнокровно смотрю прямо перед собой в лобовое стекло своей новенькой «Тойоты». За ее пределами сегодня такой колючий, порывистый ветер, что хочется спрятаться.

Если раньше из четырех общепринятых реакций на стресс: бей, беги, замри, лебези — я всегда выбирала бежать быстрее и подальше, надеясь, что будет легче, то сейчас, став старше и мудрее, просто замираю.

Откровения Адама на время оглушают и парализуют, не укладываются в голове, как их ни крути.

Я все так же занимаюсь воспитанием дочери, продолжаю обустраивать наш быт и каждый день езжу на съемочную площадку, где стараюсь свести общение с бывшим мужем до минимума. Последнее не получается. Варшавский всегда рядом, и не реагировать на эту близость просто невозможно, поэтому я позволяю себе какое-то время не принимать никаких поспешных решений.

Одна старинная китайская мудрость гласит, что жить — значит принимать эти самые решения. Получается, моя жизнь сейчас остановилась?

Возможно. Но я и этому рада. На любом сложном пути случаются остановки.

К тому же спасает работа… Фильм о трудном выборе сильной женщины начала прошлого века. Вместо самых знаменитых мировых театров и рукоплесканий европейцев она выбрала себя, своих детей и страну, в которой как раз начинались волнения.

Я впервые срастаюсь с героиней, которую играю: и знакомый с детства образ бабушки Ани, и наша родственная близость этому только благоволят. С каждым днем мне понятнее ее реакции, женские страхи, ожидания от брака и… принятые решения. Даже самые горькие.

Алан Маккоби, герой Захарова, мне тоже понятен, но прочувствовать полностью я его не могу. К тому же Игнат, в отличие от меня, самый настоящий профессионал и играет с умом. Он быстро вживается в роль, пользуется понятными актерскими приемами, где-то перебарщивает — не спорю. Судя по реакциям тела и выражению лица, Варшавский часто им недоволен, но сдерживается от прямой критики. Да и вряд ли кто-то на площадке, кроме меня и Глаши, об этом догадывается.

Съемочный процесс медленно переходит во вторую стадию — мы начинаем снимать в павильоне. Этого я давно ждала и боялась.

Первая же сцена, которую мы снимаем, — постельная.

Мне долго делают нюдовый макияж с эффектом блестящей кожи, накручивают на бигуди волосы, чтобы они лежали ровными, упругими завитками, а костюмеры носятся с пыльно-розовым корсетом и объемными панталонами, которые запланировано будут скрыты под легким, шелковым пеньюаром в цвет.

Последний штрих — припудривание и контурирование зажатой, словно в тисках, груди и ямочек в районе ключиц.

Дыхание перехватывает еще больше, когда я появляюсь на площадке, оборудованной под старинную спальню с темными обоями, кроватью с металлическим каркасом и резной деревянной мебелью.

Адам, что-то доходчиво объясняющий Игнатову, замирает на полуслове, а мне хочется прикрыться полами пеньюара, но боюсь их запачкать гримом.