Книга Дочь поэта, страница 70 – Дарья Дезомбре

Итак, вино устремлялось в дешевые, но новые же, новые! — бокалы. По тарелкам раскладывался результат моих кулинарных потуг — свежий рецепт, еще ни разу не виданный этой кухней. Впрочем, тут будем честны: с момента отъезда матери она видала мало гурманских излишеств.

Так, иным освещением, запахами, пустотой в отцовских шкафах я вымарывала из памяти свои меланхоличные детство и юность, подводила черту под прежней жизнью, как под дробью. В моем новом существовании были радости плоти: вкусная еда и влюбленный в меня мужчина. Оно, это существование, наконец стало выглядеть как полноценная жизнь… Но жизнью на самом деле не являлось. И в этом я даже не пыталась себя обманывать. Жизнь, настоящая жизнь, шла только рядом с Двинским, а все остальное было предбанником, более или менее удачной репетицией.

— Я написал тебе стишков, — говорил мне, тяжело дыша рядом, мой кузнечик.

— Валяй, — выдыхала я, забираяу него сигарету: эту единственную, посткоитус, сигаретку мы выкуривали на двоих, и это тоже было так избито — клише, клише, как сказал бы Двинский — что вполне могло претендовать на настоящую жизнь «как у всех».

Слава читал свои свежие стихи, я очень внимательно слушала. Следила за его жестикулирующей в экспрессии рукой и чуть морщилась. Это была московская (и провинциальная) манера декламировать: выделяя смыслы, изо всех сил интонируя — донося. В Питере стихи традиционно читали монотонно, чуть подвывая, в поэзии важна была прежде всего музыка (смысл, говаривал Двинский, можно передать и прозой). Но, слушая Славу, я отслеживала и содержание — не потому, что речь шла о любви ко мне, но в попытках сразу ухватить главное. А именно — можно ли переделать этот стих под себя? Выдать — за свой? Но нет, Славик был слишком влюблен, его метафоры кружились вокруг моей скромной персоны, как комарье. Вместо того чтобы чувствовать себя польщенной, я раздражалась. С легкой гримаской приняла первую в своей жизни драгоценность от мужчины — нефритовое кольцо в серебре. Он торжественно надел мне его на палец, поцеловал руку. Я испугалась, что он тут же сделает мне предложение, но, к счастью, обошлось.

— Очень мило, — отметил кольцо на следующее утро Двинский, когда я после утренней электрички и прогулки вдоль залива опустилась на стул на веранде. Взяла в обе ладони, согреваясь, чашку кофе. — Подарок?

Я кивнула. Звякнул, чуть дернувшись на столе, мобильный. Славик написал утреннее признание — заглядывать на экран смысла не имело. И я плавно встала, сполоснула наши чашки, поставила в сушилку. Успел ли Двинский что-то прочитать? Или интеллигентность не позволила? Впрочем, глупости — любопытство в нем всегда превалировало над деликатностью. Почудилось ли мне, или правда в глазах его дрожал лукавый блеск, когда я забрала телефон со стола.

— Спасибо за кофе.

— Идем работать? Только вынесу мусор…

Я кивнула. Вынос мусора утром в понедельник был традицией. Следовало пересечь улицу и пройти метров сто пятьдесят до помойки. Я, не торопясь, положила в холодильник масло и сыр, считая про себя: один, два, три… Двинский вынул мешок из ведра, четыре, пять, и уже почти спустился с крыльца — шесть, семь — когда его содержимое высыпалось на ступени. Бинго! Не зря я заранее продырявилапакет.

— Ника! Черт! На помощь!