Книга Дочь поэта, страница 53 – Дарья Дезомбре

Положим, из-за измененной первой строки менялась рифма в третьей, в поэтических терзаниях искалась новая, дальше — слетал тот или иной эпитет, и юный Двинский в далеком шестьдесят восьмом в ярости выбрасывал все к чертям собачьим. В рассеянности рисовал на полях женскую грудь, потом — волнообразно подчеркивал то немногое, что ему хотелось сохранить, и начинал сызнова… Расшифровка написанного была схожа с детской игрой, разгадыванием литературного ребуса. Но вовсе не ребус был мне интересен, и, увы! — не сами стихи. А Двинский. Его настроение, иногда — уровень опьянения (он признавался, что не раз писал под мухой). Шаг за шагом я отлавливала движение его мысли и чувства, факт невинного воровства у поэтов прошлого яркой метафоры и наконец с любопытством вглядывалась в пышный бюст на полях: имеет ли он конкретный прототип, или просто — юношеские эротические фантазии?

Одним словом, я потихоньку стала отличным литсекретарем. И причина моих внезапных успехов объяснялась просто: стихи Двинского — словно его параллельная биография. А мои расшифровки — попыткой застать время, когда меня не было рядом. Связаться с ним, так сказать, через позывные творчества — ну если уж в общем быте судьба нам отказала.

Разве он сам не говорил, что жизнь вторична по отношению к поэзии? А раз так — мои расследования сближали меня с ним больше, чем его совместное существование с Алекс и Анной. Я брала над ними верх, пусть они об этом даже не догадывались. Вот почему я была готова целый вечер сидеть над старыми черновиками, чтобы утром — как охотничий пес поноску — предъявить ему за завтраком очередной, давно забытый вариант стиха: часто много удачнее официального, уже канонизированного множеством изданий. Двинский тогда вставал во весь свой немалый рост, брал меня за плечи и звонко расцеловывал в обе щеки под ироничными (Алекс) и благожелательными (Анна) взглядами. (Валя бóльшую часть времени сидела, опустив глаза в тарелку.)

— Ну, не умница ли, а? — похохатывал он, а я сидела розовая, аки именинница. — Конечно, там было «осколочные звуки», а не «осколочные муки»! Какой дурак редактор, а я, видать, совсем на радости от пяти целковых гонорара в «Неве»ума лишился!

Одним словом, дело было сделано. Большое дело.

— Особенно для будущих поколений! — поддела его я.

— А вы не язвите, юная леди. Вот живешь всю жизнь по заветам Пастернака — мол, не надо заводить архива да над рукописями трястись. Ан нет! Пусть ваши, нынешние, что привыкли стишки оттачивать на экране компьютера, поглядят, как мы корпели над своими бумажками!

— Аки пчелы. — Я налила ему чашку черного чая с чабрецом: его любимое сочетание.

— Не пчелы. Медведицы. Помнишь, что писал секретарь Вергилия о его методе работы? Утром писал стихотворение и до вечера его правил, пока от изначальной версии ничего почти не оставалось. Древние считали, что именно так медведица, родив детенышей, вылизывает их, пока они не станут похожи на медвежат.

— Кстати, — отпила я глоток из своей чашки. — Неплохая педагогическая теория.

— Вот-вот. Рождается у нас черт знает что. Вылизывать их еще и вылизывать, чтобы стали людьми. В юные годы я и женщин своих пытался воспитывать, чтоб подходили под поэтический образ. Потом, конечно, плюнул.

Я хмыкнула.