Книга Другая сторона стены, страница 156 – Надежда Черкасская

– По правде, не знаю, – выдохнула я.

– Что ж, как бы там ни было, твойбатюшка, кажется, не из тех, кто станет навязывать свою волю, так ведь? Хотя, конечно, и в Пореченске, несмотря на его отдаленность от жизненной суеты, есть достойные люди. Может быть, даже и лучше, что здесь нет этого большого света с его сплетнями и пересудами, а есть своя жизнь – гораздо проще и суровее, но потому совершенно настоящая. Но вот скажи мне, Михаил Федорович…

Услышав это имя, я снова залилась краской, но Маргарита не успела ничего спросить.

В прихожей раздался стук, затем оттуда сильно потянуло холодом, что-то зашуршало, и послышался возглас:

– Вот я и вернулся! Как же холодно, Господи!

Замерзшим обладателем голоса был, конечно же, Розанов. Он как-то особенно шумно разделся, кажется, едва не свалив на пол вешалку, и вскоре показался в гостиной. Был он, как и всегда, безупречен: в черном сюртуке и белой сорочке, со своей медицинской сумкой, в которой лежали его страшные инструменты и всяческие микстуры, порошки и сиропы. Войдя в гостиную, он, увидев меня, удивленно распахнул глаза и поставил сумку на один из стульев. В ней что-то опасно звякнуло.

– Софья Николаевна, вот уж кого не ожидал увидеть в моей скромной обители! – с улыбкой воскликнул он, – прошу, не прерывайте разговора. Я сейчас отнесу инструменты в свой кабинет и вернусь к вам. Ох уж этот Пореченск! С утра уже посетил трех дам – и все в тягости. Сегодня, слава Богу, почти обошлось без травм и простуд – и то хлеб. В одном доме мне устроили форменную истерику: мать заявила, что у ее ребенка variola vera[1]– видели бы вы мое лицо в тот момент! Правда, выяснилось, что ребенка прививали, а у него всего лишь несварение. Надеюсь, вас прививали от оспы? – он строго посмотрел на нас обеих, от чего мы даже смутились.

– А вы как думаете, Анатолий Степанович? Что же мы, в пещерах на необитаемых островах родились?[2] – усмехнулась я.

– Вот и прекрасно! Оспа – это дело такое…!

Он снова подхватил свою сумку, и, бросив короткий взгляд на Маргариту и кивнув мне, вышел из гостиной. Я повернулась к Госе, но не увидела ее лица – она сидела, крепко сцепив ладони, так, что костяшки и без того бледных пальцев побелели еще сильнее, и глядела в белое, изрисованное морозом окно, за которым светило по-зимнему слепящее глаза солнце.

– Я иногда не знаю, что ему говорить, – прошептала она.

***

– Говорю же вам: я елеудрал от них! Бедная их матушка снова схватила какую-то жуткую боль в ушах – что совсем не удивительно, глядя на то, какой гвалт стоит во внуковском доме. Этот шум говора не смолкает никогда, и более громких людей я никогда не встречал. Так вот, скажу вам по секрету – сплетня ведь от прислуги все равно разнесется, зато от меня узнаете чистую правду. Сам Внуков поставил условие: женится Александр на Дарье только после старших братьев. Так, дескать, не дело, чтобы младший брат поперек старших выскакивал. Александр устроил скандал, уперся и заявил, что непременно женится на ней самое большее через три месяца и что сговор уже пора справлять. Всю эту свою драму они показывали при мне, совершенно не стесняясь – такой уж у них, как оказалось, modus vivendi[3] – пока я осматривал ухо их уставшей от шума матери. Кстати говоря, Агантий и Силантий не в особенном восторге от сего заявления – они совершенно не знают, на ком им жениться, да еще и так быстро, чтобы их не убил младший брат, а уж он настроен aut vincere, aut mori[4]. Так что вы, Софья Николаевна, поостерегитесь – вы у нас барышня видная во всех отношениях, смотрите, как бы наследники чайной империи не направили свои стопы к вашему порогу.