Книга Слово о Сафари, страница 51 – Евгений Таганов

— А со своими детьми, родителями или начальством вы их тоже употребляете? — холодно спрашивал Пашка.

— Но это же надоедает — везде вести себя одинаково. Корпоративный мужской дух требует иной раз хорошего крепкого мата, разве не так?

— Всё просто потому, что Россия — страна тотальной снисходительности, но Сафари — исключение из этого правила. Рассуждайте сколькоугодно о крепком хорошем мате, но как только вы ещё раз его примените — не обессудьте, если мы вас пошлём на конюшню и выпорем, всё-таки быдло — это не совсем люди, с ними можно поступать как с непослушными животными.

Фланирующие поблизости и прислушивающиеся к разговору Адольф с морпехом ясно давали понять, что «выпорем на конюшне» вовсе не пустая фигура речи, поэтому до конца проверить её желающих обычно не находилось.

Вообще чем дальше, тем облик нашего главного командора бронзовел прямо на глазах. Даже вечерние прогулки с широкой детской коляской нисколько не делали его более доступным и демократичным, скорее наоборот: наличие близнецов только ещё сильней подчёркивало его особость. Как высказался однажды кто-то из бичей, «с вашим Воронцом на равных разговаривать можно только в том случае, если сперва заклеить ему скотчем рот». Потому что стоило лишь начать прислушиваться к его словам — всё, считай, свободы воли у тебя уже нет. И ничего такого сверхъестественного он не говорил, и гиперубеждённостью в глазах не сверкал, но произнесёт — и как припечатает, потом стоишь и выбираешь: или послушаться-подчиниться, или остаться таким же независимым болваном, каким ты был пять минут назад.

Казалось, весь его организм работал только в одном направлении: как заставить себя слушаться максимальное число людей. Например, даже та уступка остальным зграйщикам, которую он сделал нам зимой, что если мы трое будем против, то он — пас, оказалась прековарнейшей штукой. Мы действительно могли проголосовать и решить по-своему. Но лишь не чаще одного раза в месяц, потому что если чаще, то это выглядело персональным заговором против него, Пашки Воронцова. Вот и выходило, что, даже когда мы втроём были не согласны, третий вынужден был прикидываться воздержавшимся, что позволяло решать Пашке так, как он хотел. Впрочем, мы уже настольно научились чувствовать друг друга, что зачастую и конкретных слов не надо было, чтобы понять, чем каждый из нас дышит. Да Воронец и сам не стремился до предела натягивать струну, время от времени радуя нас своей нежданной покладистостью.

Ещё более изобретателен он был в отношениях с другими сафарийцами. Сначала довольно остроумно навёл порядок среди бичей, которые сперва, как и год назад, приходили когда хотели, памятуя, что наши трудочасы могутдля них включаться с любой минуты. При первоначальном освоении территории это было ещё приемлемо, теперь же создавало лишнюю заминку. Пашка, недолго думая, распорядился всем подёнщикам, приступившим к работе в семь утра, выдавать в обед большую рюмку водки. И разом всё чудесным образом изменилось: без пяти семь все бичи были как штык на месте, а тех, кто на ходу ещё спал, вели под руки более стойкие приятели.

Потом, когда зароптали на непомерные строительные нормы дачники, был преподан урок и для них. Забросив остальные свои дела, квадрига тряхнула стариной и в четыре дня собрала под ключ четыре летних домика-шалаша, то есть ту работу, которую другие бригады выполняли за неделю и божились, что быстрей делать невозможно.