Книга Криминалист 5, страница 81 – Алим Тыналин

Тридцать миль до города. Ночная Виргиния за окном: темные холмы, редкие огни ферм, дорога «Даллес Эксесс Роуд», прямая и пустая. Потом пригороды, торговые центры с потушенными вывесками, бензоколонки «Тексако» и «Галф», закрытые на ночь, стоянки мотелей «Холидей Инн» с горящими неоновыми буквами «VACANCY».

Потом город: мост через Потомак, поворот на Джорджия-авеню, желтые фонари в два ряда. Реклама «Кока-Колы» на билборде, красные буквы на белом фоне, «It's the Real Thing», слоган семьдесят второго года. Автобус «Метробас» прошел навстречу, бело-зеленый, полупустой, залитый изнутри флуоресцентным светом.

Дома. Третий этаж, знакомая дверь, ключ из кармана.

Квартира встретила тишиной и затхлым воздухом,неделю закрытые окна в августовском Вашингтоне, стоячая духота. Я открыл окно в гостиной, впустил ночную прохладу с Дюпон-серкл. Снизу тянуло зеленью из парка и далеким запахом бензина.

Снял пиджак, повесил на спинку кресла. Развязал галстук. Открыл холодильник, маленький «Дженерал Электрик», белый, ростом мне по плечо, гудящий с натугой.

Внутри почти пусто: полбутылки молока, два яйца, банка консервированного супа «Кэмпбелл'с» с красно-белой этикеткой. Молоко прокисло за неделю, из горлышка тянуло кислым. Я вылил его в раковину, сполоснул бутылку и бросил в мусорное ведро.

Есть хотелось после тринадцати часов самолетной еды, а точнее, после трех часов в транзите в Кеннеди, когда я не удосужился нормально поужинать. Я открыл банку «Кэмпбелл'с», томатный с кусочками, десять с половиной унций, вылил в кастрюлю, поставил на газовую плиту.

Конфорка щелкнула, голубое пламя обхватило днище. Через три минуты суп закипел, я снял кастрюлю с огня, взял ложку и начал есть прямо так, стоя у плиты, без тарелки. Горячий, жидкий, с привкусом консервной банки.

Ничего общего со швейцарской кухней, куда вчера Моро водил нас с Бруннером в ресторан на берегу Ааре, чтобы отпраздновать поимку «Призрака» и заставил попробовать «раклетт», расплавленный сыр с картошкой и маринованными корнишонами. Но суп «Кэмпбелл'с» у плиты в пустой квартире тоже имел привкус, и привкус этот назывался «дом».

Разобрал чемодан наполовину, бросил грязные рубашки в корзину для белья, документы оставил в портфеле. Почистил зубы.

Лег в одиннадцать, не включая телевизора. Заснул, уже когда голова опускалась на подушку, и провалился в темноту без сновидений, так, как засыпаешь только после очень длинной дороги.

Телефон зазвонил в восемь утра. Черный «Вестерн Электрик Модель 500» на журнальном столике разразился пронзительной трелью, от которой я вздрогнул и едва не свалился с дивана. Оказывается, заснул не в спальне, а в гостиной, на диване, не раздеваясь, только ботинки скинул и галстук снял. Остальное, брюки, рубашка, так и осталось на мне, мятое и пропахшее самолетом.

Я снял трубку.

— Томпсон, — сказал голос на том конце. Голос сухой, командный, без приветствия и без вступления, как обычно.

— Доброе утро, сэр.

— Живой?

— Живой.

— Три дня на отдых. Потом в офис. Понедельник,восемь ноль-ноль.

— Понял.

Короткая пауза. Потом щелчок, Томпсон повесил трубку.

Никакого «молодец», никакого «отличная работа, Митчелл», никакого «как прошла поездка». Все это подразумевалось в самом факте звонка.

Томпсон не стал бы тратить две минуты утра на агента, работой которого недоволен. Он позвонил, потому что хотел убедиться, что я вернулся целым, и дать понять, что помнит о моем существовании. Для Томпсона это максимум теплоты, на какой он способен, и я давно научился читать эти знаки.