Книга Простить, забыть, воскреснуть, страница 67 – Аньес Мартен-Люган

Этот дом был необыкновенным, и, наверное, поэтому Лино так за него цеплялся. Едва войдя внутрь, я почувствовала себя хорошо, несмотря на одолевавшую меня тревогу. Меня окутали нежность и тепло. Я была защищена от мира и от окружающей действительности. Я не сомневалась, что дом сохранил отпечаток его матери. Достаточно увидеть картины, обои, скульптуры, ковры, разложенные на полу и покрывающие каменные плитки, которыми он вымощен. Огромная гостиная первоначально должна была быть отделена стеной от кухни. У меня перед глазами стояла четкая картина: Лино уничтожает стенку в порыве, быть может, злости, ярости, горя. Он добавил современные штрихи, сделав, скорее всего собственными руками, покрытую лаком деревянную стойку, за которой мы ужинали. Кухня, обставленная старой мебелью с фермы, сохранила архаичный стиль. Гостиная была развернута к огромному камину. Вокруг низкого стола из дорогой древесины стояли старые кожаные диваны.

Я встала и подошла к стеллажам, каким-то чудом сохранявшим равновесие. Полки были заставлены книгами по искусству и истории. Среди них наверняка были очень редкие, я дотронулась до корешков, представила ласку старинной бумаги под пальцами и ощутила запах пыли времени. Перед книгами были небрежно расставлены фотографии в рамках. Сработало любопытство, и я узнала, как выглядела Элена. Она была ошеломляюще красивой. Большие глаза – того же серого оттенка, что у Лино, подумала я – занимали половину лица с тонкими чертами, черные волосы волнами опускались на плечи и спину. Она излучала редкостную чувственность. На снимках она была изображена на венецианском карнавале. Один из них привлек мое особое внимание. Рядом с ней стоял уже почти взрослый Лино. Я взяла фото в руки, чтобы лучше рассмотреть. В уголке была надписана дата. 1996 год. Ему здесь семнадцать лет. Он сопровождал мать в маскарадном костюме. Лино был одет в черное и держал в руке белую маску, лишенную выражения. Его феерический взгляд заставлял застыть на месте.

Жизнь, прожитая Лино с матерью, не вписывающейся ни в какие общепринятые нормы, и обучение, которое она для него организовала, не могли не подвести его к погоне за совершенством и к страсти, но заодно и к саморазрушению. Он был не в состоянии ни жить, ни думать, как большинство смертных. Как он оценивал свое сегодняшнее существование, когда его мысль останавливалась на этом воспоминании о прошлом? Я снова подумала о венецианской встрече с Констанс: ему тогда, скорее всего, пришло в голову, что он продолжит традиции матери. Я пыталась угадать: если Констанс вдруг уловила терзаемую, артистичную, сложную и бескомпромиссную душу Лино, не охватил ли ее страх? Как юная женщина реагировала на такого мужчину? Может, после отъезда Лино она посмотрела на ситуацию со стороны? Время шло, и она могла себе сказать, что ей не справиться с такой любовью. Если бы та девушка, которой я когда-то была, оказалась в подобном положении, как бы она себя повела? Возможно, меня бы напугали бурные чувства Лино? Могли бы его горячность и страстность оттолкнуть меня? Или я погрузилась бы в них вместе с ним, даже под угрозой гибели? Сожалела ли теперь Констанс о своем решении? Этого я никогда не узнаю. Придется мне это сочинить. А что бы я сделала на ее месте? Приложила бы все усилия, чтобы отыскать его? Безумие этих вопросов вдруг стало для меня очевидным и заставило вернуть фотографию Лино на место.