Книга Заклинатель снега, страница 76 – Эрин Дум

Океан!Реальность обрушилась на меня в одну секунду. Я вспомнила удары в толще воды, беспомощность, жуткий страх, чувство, что умираю, и мне стало страшно. Я снова оказалась во тьме, в черном хаосе, паника превратилась в крик, который вырвался из моего живота, а затем… замер на моих губах.

Я откинулась на спину. Зрачки перестали метаться, как встревоженные насекомые, и остановились на том, что было надо мной – и как будто небо упало во второй раз, и весь мир затих, усмиренный коротким вздохом, коснувшимся моего лица.

Надо мной склонился Мейсон. Не папа. Не Джон. Он – с полуоткрытым ртом, лихорадочно-красными губами, мокрыми волосами, с которых мне на щеки падали колкие капли. Он смотрел на меня испуганными глазами, как будто я была чем-то страшным и прекрасным одновременно.

И когда я встретилась с этими глазами, блестевшими в свете дня, я окончательно потеряла какую-то важную часть себя.

– Айви, – позвал он.

И я услышала, как Вселенная взрывается в моих ушах. Что-то с грохотом сломалось, меня разорвало надвое: сердце бухало, горело, глухие удары пульсировали в горле. Я дрожала, потрясенная, пытаясь собраться заново, но слишком поздно. Теперь мне нет спасения.

Пусть я лежала там, с солью во рту, дрожа от холода всем телом. Пусть я все еще чувствовала удары океана и то, как меня затягивает тьма. Все это было уже неважно.

Я хотела только одного – чтобы он и дальше так смотрел на меня, как смотрят, только увидев смерть.

Я хотела, чтобы он смотрел на меня. Хотела чувствовать на себе его дыхание, его запах, видеть пронзительный взгляд. Мне хотелось поговорить с ним, понять его. Услышать и узнать его и увидеть, как он мне улыбается.

Он не подпускал меня к себе, прогонял, отталкивал, заставлял чувствовать себя чужой… И все равно его голос проник в меня. Он как будто врос в мою плоть, и вырвать его было уже невозможно. Он слился с моей подругой-тьмой, сотворив великолепные созвучия, и теперь осколки моей души танцевали под эту музыку. Вот что со мной произошло. И бесполезно бороться с этой истиной, отвергать ее.

Я нахмурила брови и заплакала бы, если б могла, но его глаза утешили меня, и увлекли за собой в безопасное место, и приговорили меня к пожизненному мучению.

Когда Мейсон смотрел на меня, я была снегом на солнце, и только. В нем тысячи красок, и я, белая, как слоновая кость, окрашивалась в его цвета каждой его мыслью, его прикосновением, взглядом, вздохом.

И теперь он был здесь, великолепное видение в пучине страха, свет во мраке, в котором, я думала, что потеряюсь, а нашла его. Это было до боли прекрасно.

Боже, Мейсон был таким красивым, что я могла умереть, просто глядя на него.

Мне, которую завораживал бутон подснежника или блеск рыбьей чешуи, когда я проводила по ним пальцем, теперь хотелось прикоснуться к нему, стереть капли с его лица, почувствовать тепло его кожи под своими холодными ладонями.

Это безумие, но мне хотелось остаться там навсегда – в отражении его глаз, с горячим песком под руками и с тенью смерти, которая еще не отступила…

Мейсон протянул ко мне руку, но она замерла в неуверенности, его пальцы подрагивали, как и мои. Я не замечала шедших к нам людей, пока они не оказались рядом.

– Айви!

– Как она? Боже мой, она дышит?

– Не наваливайтесь, дайте ей продышаться!