Книга Пазори, страница 7 – Валерий Горшков

Я взвесил ношу. Внутри всё было уложено плотно, почти единым комком. Ничего не перекатывалось, не звякало.

– Кое-какие вещи, решила списать на дачу, – пояснила жена, заметив мой интерес к сумке.

Она открыла пассажирскую дверь и занесла ногу внутрь. Я пошёл к багажнику.

– Уже было подумал, сбежать задумала, если не успею тебя забрать, – пошутил я.

Аня почему-то не улыбнулась. Замерла.

– Что случилось?

– Дай сумку, – потребовала она. – Лучше в ноги поставлю, испачкаешь.

Отдав её, я с удивлением подметил внутри багажника опрокинутую пластиковую канистру в лужице красноватой тормозной жидкости.

– Понимаю конечно, обострилось обоняние, – проговорил я, усаживаясь за руль и набрасывая ремень безопасности. – Но чтобы настолько…

Она посмотрела на меня с недоумением.

– Проехали, – закончил я.

– Поехали, – поправила она.

Ремень безопасности Аня, по привычке в последнее время, надевать не стала. Говорила, с животом это стало неудобно.

Дорога в область, как и в любой пятничный вечер, оказалась настоящим кошмаром. Пробки. Подрезающие автомобили. Красные светофоры. Аварии. А ещё шум, крики, зажатое между машинами раздражение. Время горело в двигателе вместе с топливом.

– Ты сегодня не в духе, – заметил я.

– Просто дождаться не могу, когда всё это закончится.

– Да, к ночи только доберёмся, – согласился я.

– Я не про пробки.

Отвлёкшись от дороги, взглянул на неё. Она повернулась к окну и, точно высматривая что-то в небе, задумчиво поглаживала живот. Я поймал одну её руку и погладил.

– Полтора месяца до свободы, – успокоил я, а затем добавил: «Я согласен на Платона».

Аня едва заметно улыбнулась, освободила свою ладонь и, подключившись к автомобильноймедиасистеме, запустила на ней поп-музыку с телефона.

Чем ближе подъезжали к области, тем свободнее становилась трасса. Поток постепенно разряжался. Автомобили один за другим уходили к развязкам и съездам. Едущие впереди ускорялись. До ощущения долгожданной свободы оставалось несколько минут. Затор ещё цеплялся за бампер, но уже был не в силах удержать машину.

Чем меньше становилось светового шума, тем плотнее сгущался вечер. Стемнело стремительно. Казалось, мгновение назад безоблачное небо ещё хранило свет дня, и вот уже утонуло в ночи. Тьма становилась плотнее, и в этой тьме что-то двигалось. Поначалу бледно-свинцовое, затем уплотнилось и зазмеилось. Всполохи побежали над чёрными полями перламутровыми переливами, освещая их каким-то потусторонним зеленоватым светом.

– Вот и харп, – проговорила Аня. – Это из-за бури. Сегодня магнитная буря, слышал ведь?

– Что-что? – не понял я. – Буря да, г-четыре. А как ты в начале сказала?

– Сполохи сияния по-ненецки, – объяснила она. – «Харп» в тундровом или «калмял дялимта» в лесном диалекте. Во втором случае обратный перевод будет «заря покойников».

– Почему? – спросил я.

Второй перевод показался мне не совсем очевидным и даже немного пугающим.

– Такое представление о сиянии сложилось у них ещё в доанимистический период, – продолжила супруга. – Тогда природные явления оживотворялись, а не одушевлялись…

Рассказывая, она точно расцвела и вернулась назад в университет к любимому делу.

– Так почему они называют его зарёй покойников? – переспросил я.

Аня повернулась, пристегнула ремень безопасности и посмотрела мне прямо в глаза.