Онлайн книга «Гидра»
|
В поселке у треста Енин объяснял взволнованным москвичам и якутским музыкантам, что вертолет чинят, придется ждать. Стешка пошла вверх по улице, в избу, раньше принадлежавшую капитану. Своим ключом отворила дверь, побродила по комнатам, задергала ноздрями. В укутанной тенями опочивальне сдернула с кровати одеяло. Зажужжали потревоженные мухи. Всех зэчек лагеря Золотарев принес в жертву матушке, оставил только молодую Дуньку, поселил в ней пиявицу и использовал для своих нужд. Теперь остекленевшие глаза Дуни таращились в потолок, по белому, в синяках, лицу ползали личинки. Стешка накрыла отмучившуюся зэчку одеялом и вышла из мертвецкой. В сенях столкнулась с Золотаревым. – А я тебя выглядываю. – Весь в заботах, товарищ повариха. Елду почесать некогда. Беглеца не нашли, зато с гостями все в ажуре. – Плюнь на беглеца. Она подходит. – Кто? – Актриса. Матушка сказала, она подходит. – Ну так чего, – расплылся в веселом оскале Золотарев. – Дело в шляпе! Отметим по капельке? – Я уж напилась. – Стешка отвернулась, чтобы уйти, и сказала, вспомнив: – Дунька сдохла. Запорол ты ее, козлина похотливая. – Че, в натуре? – расстроился Золотарев. – А кто же мне теперь… Стешка! Слышишь, Стешка, готовь передок! – Ага, щас. Оторву с корнем причиндалы. Козлина. Стешка вышла во двор. Улыбнулась солнышку. Обошла избу, задержалась у окна опочивальни. Золотарев встал над покойницким ложем, поохал, почесал репу, расстегнул штаны и полез на труп. – Фу, козлина, – хмыкнула Стешка и пошла по своим, по матушкиным делам. Глава 14 – Как ты считаешь, хороший я человек или нехороший? Считаешь, хороший? А если я тебе скажу, что я трус? Да, не удивляйся, трус. Мишкой его звали. Мишка Аверьянов. Он на моих глазах умирал в церкви поганой. Сейчас бы ему, как мне, было тридцать три. Я его в церковь потащил. И я же сбежал, бросил его там. Юбилей сегодня. Так что? Уже сомневаешься, хороший я или нет? «Хороший», – было написано на морде собеседника. – Тебе все хорошие! – отмахнулся Глеб и бросил прутик в заросли багульника. Блох радостно кинулся его доставать. Они гуляли по лесной тропке вдвоем: Глеб и собака. С ребятами было хорошо, давно Глеб не чувствовал такого душевного подъема. Но календарь в двадцать первый раз отсчитал роковую дату. Захотелось побыть наедине с мыслями, исповедаться чахлым деревьям и четвероногому товарищу. В лесу было сухо, душно. Выцвели хвойные иголочки, пожухла листва, старушки-лиственницы воздели к небу подагрические ветви, моля о дожде. Вдали возвышались лысые гольцы, каменные осыпи во мху и лишайнике. Котловой Муса называл их «таскылы», говорил, это спящие богатыри. Глеб не представлял, какой многоликой бывает тайга. То истекающая влагой, то трескучая от сухости. То умиротворенная, украшенная цветами, истыканная солнечными лучиками, проникающими сквозь пушистый полог. То враждебная, сумеречная, безжизненная. Иногда с места не надо сходить, она меняется в считаные секунды. Джекил и Хайд. – Ты же это чувствуешь, да? «Чувствую», – молча подтвердил пес. Вчера ночью мочевой пузырь выгнал Глеба из палатки. Было светло, как на закате. Одна из причуд Ямы: белые ночи, приходящие без логики. Знакомый лагерь выглядел чужим и угрюмым. Между деревьями притаились тени. Они изготовились, ждали подходящего момента, чтобы напасть. Зашуршало за тягачом. Мало ли что… мающийся от бессонницы зверек… |