Книга Гидра, страница 140 – Максим Кабир

Енин приставил горячее дуло к виску и освободился.

За годы кинокарьеры у Гали не было ни одной сцены, в которой она бы плавала. Кажется, самая очевидная роль для актрисы с генами амфибии. В единственном «морском» фильме, «Двадцать тысяч лье под водой», она ждала супруга, профессора Аронакса, на суше, а в «Тиаре для пролетариата» купание оставалось за кадром, демонстрируя зрителю бредущую по отмели героиню. Шесть секунд, принесшие Гале почитание одной части аудитории и зависть второй. Отстаивая художественную необходимость сцены, режиссер кричал на цензора: «У Довженко Максимова в полный рост голая, и ему можно, а у меня Печорская в купальнике, и мне нельзя?»

Нет, Галю не снимали плывущей. Досадное упущение. В Одессе в свободное от учебы время она носилась за стайками рыб, представляла себя русалочкой из жуткой сказки Андерсена, а позже – чемпионкой СССР Капитолиной Васильевой. Когда заканчивался курортный сезон и пляжи пустели, Галя одна резвилась в холодных волнах, закаляя организм. Прыгала со скал, таких высоких, что мальчишки обходили их стороной. Но в спортивной секции надолго не задержалась. Спустя месяц сбежала от насмешек, подножек в душевой и от тренера, раздевающего взглядом не по возрасту развитую фигуру подопечной. Один черт полукровкам путь на чемпионат по плаванию, тем более на Олимпиаду, официально был заказан. Какая тут конкуренция?

Шагнув с платформы, Галя успела представить Черное море, омывающее скалы, и себя, юную и храбрую. Потом любые мысли вышибло из головы. Подол сорочки взмыл, залепив лицо, никакой цензор не пропустил бы. Полет длился мгновения. Дождь, прожектора, яма. И чувство, что очутилась меж жерновов.

Падая, Галя сомкнула бедра и выгнула позвоночник, исключив переворот и сопутствующее неудачным ныркам превращение водной глади в смертельный плац. Войдя в воду, раскинула ноги, а руки опустила вдоль живота, но продолжала погружаться.

Не лучше ли было умереть сразу, разбиться? Галя шла на дно, и озеро, холодное у поверхности, становилось ледяным, словно внизу работали морозильники. Галя отвыкла от октябрьских купаний. Она потянула путы, но запястья были скреплены намертво. Сорочка плавала, скомкавшись под мышками. Холод обжигал. Галя выпучила глаза. Направленный в застойное озеро прожектор разгонял мрак, достигая подводных дюн, усыпанных досками и чурбаками. В мути кружился мусор, щепа. Дно изъязвили кратеры. Галя коснулась пятками грунта, встала, как некая статуя из затопленного города. Раздутые щеки. Пузырьки, устремляющиеся к свету. Обязана была присутствовать и паника, но родная стихия, воплощенная в этом отстойнике, принесла странное успокоение.

Галя оттолкнулась и попробовала плыть баттерфляем, без рук, совершая волнообразные движения тазом и ногами. Ничего не вышло, грунт поманил, Галя осела на колючие камни боком. Кислород уходил из легких. Она смотрела перед собой. «Спасла ли я мир? Хоть кого-то моя смерть спасла? Гидру теперь не освободить?» Так хотелось узнать, чем кончится фильм, пускай сценарист и избавился от главной героини.

Легкие начинало распирать. Галя не шевелилась. Банальнейшая книжная конструкция про «пролетающую перед глазами жизнь» оказалась правдой. Прошлое волей монтажной нарезки стало чередой мужчин: папа Агнии Кукушкиной, актер Саврасов в костюме шекспировского Отелло, бывший муж… спасибо смерти, последним в веренице был Глеб. Он улыбался ей и спрашивал, встретятся ли они в Москве.