Онлайн книга «Гидра»
|
– Козочка Людочка по горох пошла. По горох пошла, кашку натолкла. Цыпкам отдала… Незамысловатые вирши сочинялись народом по всем правилам: с внутренней рифмой, глаголами в активной форме, преобладанием имен существительных. Синтаксические повторы усиливали эмоциональное воздействие ритма, но бабулечка, отучившаяся в пяти классах, не знала таких мудреных слов. Зато знала, как дитятко развлечь, успокоить как, и Владику самому захотелось стать маленьким, посидеть у бабулечки на коленях, полежать в зыбке. – Там собаки сидят, нипочем им псарь, у собак у тех Псой Собачич царь… Студенты обменялись улыбками. Не зря тащились на край земли, за леса, за болота! Постучали в приглянувшуюся дверь, объяснили: полевая практика. А им и пироги, и концерт. Преподаватель, ведущий курс «русское устное поэтическое творчество», будет в восторге. – Надо – ешь, надо – пей, надо – скачивайся, поворачивайся! – Бабулечка, того не ведая, завершила стишок гипердактилической клаузулой и смутилась: – Притомила я вас, молодежь? – Что вы! – воскликнула Маша. – Нам это все знаете как пригодится! Она допила остывший чай и бросила взор за окно. Пока слушали гостеприимную бабулечку, запросто пустившую в дом незнакомцев, успело стемнеть. Сумерки окутали деревню. – Спасибо вам, – сказал Владик от всего сердца. Студенты встали из-за стола. – Может, ягод поклюете еще? Молочка козьего попьете? Колыбельные послушаете? – Мы бы с радостью, – честно ответила Маша. – Но последний поезд мимо вас в восемь проходит. Нам бы до ночи в город добраться. – В Божий путь. Долго бабулечка махала гостям вслед, опершись о штакетник. – Замечательная она, – сказал Владик. – Не решила, что мы воры какие. – Замечательная, – согласилась Маша. Из леса тянуло холодом. Сюда шли – было ведрие, а теперь из сосняка ползла на поветере сизая не августовская чамра. – Токмо у ней шерсть в пирогах. – «Токмо», – улыбнулся старомодному словечку Владик, который не заметил никакой шерсти. Они шагали по проселочной дороге вдоль покривившихся заборов. Умолкли собаки, привечавшие их лаем несколько часов назад. Стемнело, но местные не включили свет, и Владик задумался: а были ли в избе доброй бабулечки какие-то признаки электрификации? Он повертелся, выискивая столбы с проводами. – Кумулятивная композиция, – размышляла вслух Маша; ее одежда, волосы, даже бледный овал лица растворялись в сгущающейся тьме. Был лишь голос, звучащий рядом. – Наследие раешной стихотворной речи. А небылицы какие! Владику запомнилась одна: про чужих, оказавшихся не чужими вовсе, а своими, родненькими, коренными. – Условность вымысла развивает художественное мышление, – заученно буркнул Владик и сказал, всматриваясь в силуэты приземистых зданий: – А где все? Село не выглядело полупустым. Оно выглядело абсолютно заброшенным. Но откуда тогда здесь козы? Владик слышал, как они мекают то ли справа, то ли слева, а то ли вовсе где-то внутри, в тех потемках, что живые русские люди носят, как тяжкое приданое. Скрипели калитки, открываемые незримой дланью; не рукой там, а именно почему-то дланью. И скрип был, как в сказке про медведя с липовой ногой: скырлы-скырлы. – Заблудились, – встревожился Владик. – Бывает, – равнодушно сказала Маша, шаркая ногами в кромешной тьме. |