Книга Сгинь!, страница 97 – Настасья Реньжина

Судорога отпустила столь же резко, как и началась.

Игорь распахнул глаза и сквозь темноту увидел склонившегося над ним мертвеца. За его спиной маячила черная многорукая бабка и шипела:

– Добей его! Добей! Добей!

Руки бабки потянулись к Игорю, но потонули в вязкой темноте.

Мертвец склонился над мужчиной, заглянул ему прямо в лицо. Глазницы мучителя пусты.

«Добей меня», –  хочет попросить Игорь, но губы его не слушаются, рот онемел.

Мертвец медленно расплывается.

Тело сводит новой судорогой. Игорь не противится ей. Он впускает ее в себя с благодарностью. Сердце рвется наружу. Разрезать бы грудь да выпустить его – пусть скачет по лесу, свободное.

Но если это смерть, то почему же в темноте? Зачем в темноте? Неужели не придется больше никогда увидеть белый свет, белый снег, белый лес? Разом забылось, как все это выглядит. Образы пропали из головы, и не вернешь их. Солнце – это что? Солнце – это как? Какого оно цвета? Желтый – это как понимать?

«Господи боже, верни мне зрение хоть на пару секунд. Дай в последний раз посмотреть на покидаемый мною мир».

Господи боже не слышит или не хочет слышать. А может, его мертвец шугает: не вмешивайся, это наши дела, вот умрет, попадет к тебе, тогда и будешь решать, что с ним делать, а сейчас не тронь, а сейчас мое.

Вот ведь мертвец каков: обхитрил, довел. И делать ему ничего не пришлось: эти людишки сами друг друга поубивали.

Или таков и был план?

Очередная судорога скрутила Игоря крепко – выжала и вывернула наизнанку. Тело больше не принадлежало ему. Внутри загорелся огонь и мгновенно охватил все органы: превратился в уголь желудок, лопнул мочевой пузырь, стали пеплом легкие, расплавилась селезенка, кишки распались и тлели.

Выгорел Игорь изнутри полностью.

Беспокойное сердце его само бросилось в пламя. Вспыхнуло и перестало стучать.

Три мертвых тела распластались посреди леса – одно в охотничьей избе с широко раскрытыми глазами, покрытое блевотиной, второе – посреди двора, уставясь пустыми глазами в небо, третье в сугробе погребено.

Ветер нагнал к охотничьей избушке серые тучи, сгрудил их в одну свинцовую, и пошел снег. Последний снег этой зимы. Теперь уже точно последний. Крупные снежинки падали на почти остывшее тело Игоря, ласкали его синие губы, целовали в щеки. До Ольги им было не дотянуться, хоть и рвались они в открытую избу, заметая коридор.

* * *

Весна пришла резкая, резвая – слишком уж долго ждала, когда ее время настанет. Пришла и начала порядки наводить: топить сугробы, пускать ручьи, колоть на реке лед.

Река, долго томившаяся в ледяном заключении, вышла из себя, разворотила все, вылизала берега, наполнилась водой с сугробов, утащила пески себе на дно.

Берег, тот самый берег, по которому неуверенно и шатко ходила по воду Ольга, на который взбиралась, таща в каждой руке по тяжелому ведру, обвалился, рухнул в реку: забирай меня полностью, нечего по чуть-чуть подмывать. И всплыло на поверхность с десяток тел. Все голые.

Некогда здесь было древнее захоронение, курган. Мерзлота злых северных земель сохранила тела, не приняла в качестве удобрения.

Река год за годом медленно меняла свое русло, придвигаясь к кургану все ближе. И вот добралась наконец. Вылизала тела, выгнала из земли.

Первое самое настигла в оттепель – вывернула наружу, бросила на тропинку, напугала Игоря с Ольгой, заставила подозревать друг друга.

Остальные тела из земли не успела достать – опять морозы пошли. Зато сейчас дело свое довершила.

И понесла река оттаивающие тела потоком своим, течением своим. В добрый путь.

Но не дотянется она до своего первенца: утащили его Игорь с Ольгой далеко, гнить теперь ему под сосной. Впрочем, ему все равно. Он мертв, и давно уже.

Мертвая река несет приемных детей своих подальше от этого места.