Книга Любимчик Эпохи, страница 112 – Катя Качур

— Б-блядь, где я? — Он озирался, пытаясь руками убрать невидимую штору.

— И-лю-ха! — захохотал я, будя вековую шоболу аж на дальних захоронениях. — Мой родной придурок! Красава моя!

Я принял человеческий облик и бросился на него, подминая под себя и пытаясь прочувствовать каждый егоатом.

— Р-родька? Я тебя не вижу! Где ты, черт умерший?

— Зенки разуй! Расфокус, фокус, и я перед тобой.

Он долго стоял, настраивая неземное зрение, и наконец уставился на меня ясными голубыми глазами. За это время к нам стянулась половина кладбищенской фауны и, как в цирке, с восторгом наблюдала радостное шоу — встречу с родственниками.

— Р-родик!!! — захлебнулся от счастья Илюша, и мы обнялись с ним, как при жизни — крест-накрест, бешено хлопая друг друга по спинам.

— Я в‐ведь не брат т-тебе, ты знаешь? До вас т-тут доходят з-земные новости?

— Доходят, — поежился я. — Но знаешь, ты выпил столько литров моей мочи вместе с маминым облепиховым сиропом, что по химическому составу мы с тобой просто идентичны.

Илюша оторопел, по-жабьи захватывая верхней губой вставной зуб. Детское выражение недоумения, вызывающее во мне при жизни чувство победы, сейчас растрогало до несуществующих слез.

— В с-смысле? Ты ссал в мой об-блепиховый морс?

— Ссал.

— Но т-ты хотя бы п-пил клюквенный сок с моими тараканами? — Илюша таращился глазами оскорбленного детсадовца.

— Нет. Ты же не додумался растолочь прусаков, чтобы я не заметил. Их трупы плавали на поверхности, и я выливал эту дрянь в унитаз.

— Умн-ный, — выдохнул Илюша, — ты всегд-да был для м-меня м-махиной, мерилом, маяком.

Мы снова слились в одно целое, и я никогда бы не отпускал его, но Пятницкий могильник вдруг встрепенулся и сжался, ослепленный ярким потоком света, словно прожектором летающей тарелки.

Это был самый смешной день Златкиного детства. В Федотовке еще бушевало лето, но предрассветный холодок из открытого окна — пророк грядущей осени — уже струился влажной змейкой между лопаток. К наступлению первых заморозков надо было утеплить сени, и соседские мужики принесли дранку — полотно из крест-накрест соединенных досок, которые закрепили у основных стен. В тазах и ведрах Нюра с Зинкой, подоткнув юбки и топоча грязными голыми ступнями, мешали глину с соломой, чтобы этим составом обмазать деревянный каркас. Златка вертелась под ногами, предвкушая невиданную забаву. Саманную смесь наносили на дранку шлепками: в горячую ладонь набирали тестообразную залепуху и с силой кидали на стену. Иногда шмат с торчащими волосами травы крепко прилипал к деревянной подложке, но чаще, особенно когда дело доходило до верхней части стены, дурью шмякался на пол, забрызгивая всех коричневой склизкой жижей. Бабка с матерью смеялись, счастливая Златка, не награжденная меткостью, пуляла глину куда попало — процесс занимал ее больше, чем результат. Через час-другой у рыжей троицы ныли руки, а плечевые суставы пеклись пригоревшей кашей в казане. Анна Степанна, соседка, в ситцевом гороховом платье с загорелыми коленками, вплыла в сени, насмешливо качая головой и удивляясь неловкости Корзинкиных.

— Эй, девки! — Она проглотила исполинский зевок: — Кто ж так стены-то мажет?

Анна Степанна зачерпнула раскатанной, будто скалкой, ладонью говноподобное месиво и, размахнувшись, запустила шматок прямо под потолок: