Книга Ген Рафаила, страница 38 – Катя Качур

Добро победило зло. Икар Ахметович сел. Иван Михайлович продолжил счастливую жизнь. Через полгода на свет появился маленький Толя, тот самый, что впоследствии щупал осколки в его ногах. И тот самый, кому читал Иван «Волшебника Изумрудного города».

А через 13 лет Красавцев-старший умер. От какого уже не пойми по счету инфаркта. Легендарный мужик, которым страна заткнула одну из своих бойниц, заставив одновременно отстреливаться и – гасить встречный огонь своим мощным, казалось бы, бессмертным телом.

Олеська вытерла пыль с фотографии тестя. Жизнь не ладилась. К мужу она давно остыла, сын рвался в наемную армию, мечтая повторить путь героического деда – умирать и воскресать до самой старости.

63 года, которые исполнились Ивану Михайловичу на момент последнего инфаркта, в представлении Андрюши были самым подходящим возрастом для окончательного ухода. О том, что отцу Анатолию уже 62, он даже не задумывался.

Олеська тоже медленно увядала. Внешне это было не видно – сибирская кровь с молоком напитывала ее животворящим эликсиром, а тротиловые реки из детства забальзамировали кожу до состояния натянутого на раму шелка. В общем, телом она была еще свежа, а увядание души тянулось медленно, но методично, как ниточка под спицами старой слепой вязальщицы.

Олеська завела любовника. Благо муж торчал весь год на Острове Рафаила по другую сторону Волги.

Любовник недотягивал до Анатоля. Если Красавцев был наладчиком чужих жизней, то Павлик Ткачук – разрушителем, точильщиком. Нет, конечно, он не рушил кувалдой наотмашь, он тихо подтачивал маленькой пилочкой все, к чему прикасался.

Но сначала Олеська этого не поняла. После своего бесконечно героического мужа ей хотелось какого-то успокоительного. Чтобы негромко говорил, чтобы не хвастался, чтобы под речи его можно было уснуть без головной боли и побочных эффектов.

Павлик на время стал лучшим средством. Голубоглазый, с лицом, какое не запомнишь и с десятого раза, чистенький, аккуратный. Они познакомились на корпоративе у подруги – «газпромщицы». Выяснилось даже, что жили в соседних домах. Но Олеська его в упор не замечала. А он присматривался, страдал. За казенным столом предлагал ей лучшие вина, угощал икрой и виноградом. А через неделю в ресторане заказал себе крошечную порцию какого-то вегетарианского проса, будто пытался накормить райских птичек, а не взрослого мужика. Олеська, посмотрев на это, тоже наступила на горло внутреннему Гаргантюа. В результате оба ели дешевые салаты и запивали водой.

– Во всем нужно знать меру, – объяснял Павлик.

На самом деле он просто был жлобом. Любил дарить женщинам луну и рассветы, любил ходить пешком, жаловался на правительство и всегда тихонечко поучал.

Олеська, избалованная широкими жестами мужа, шуршащими пакетами подаяний и бархатными коробочками из-под ювелирки, словно вернулась в босоногое детство. В этом был некий цимус. Но однажды на дне рождения друга Павлик навернул две порции свиной рульки и почти в одиночку одолел бутылку виски. Он так же ругал правительство, так же учил жизни всех вокруг, но голос его был возбужденным, губы алыми, а по подбородку тек жир. В пылу собственных речей он забыл обтереться салфеткой.

И Олеська наконец запомнила его лицо. Лоснящееся. Отвратительное. Никакое. И чистейшая голубизна глаз не могла ничего исправить. В этот вечер он снова провожал ее пешком, хотя до дома было пару часов ходу, она плюнула в блестящую от рульки рожу, взяла такси и уехала.