Книга Ген Рафаила, страница 110 – Катя Качур

Жена глумилась и сначала накидывала мамину шаль с алыми цветами, становясь похожей на участницу русского народного хора. Затем – мотала на голову черную шелковую материю, преображаясь в мусульманку, и только однажды – примерив кружевной белый шарф бабушки Мгелы, превратилась в прекрасную скульптуру, подробно вырезанную из мрамора кем-то, не меньше чем Микеланджело.

Икар, увидев ее, застыл в оцепенении. Он, несомненно, любил Аню. Любил по-своему, как умел. Панически боялся потерять, но осознавал, что она уже давно ему не принадлежит. И от этой злобы и бессилия срывался на тех, над кем властвовал. Кулаки его были сбиты в мясо, а люди – преступники и невиновные – лишались зубов, ребер, глаз, почек, сознания, жизни…

Наконец он сел. Аня не вдавалась в подробности, за какие грехи. Она была уверена, что он кого-то убил.

Сначала выдохнула, выгнала домработниц-надзирательниц, стала выходить на улицу. Попыталась дозвониться до друзей, но все как-то уклонялись от разговора и тем более встречи.

Деньги быстро закончились, нужно было искать работу. Выяснилось, что красный диплом и лысая голова – вещи несовместимые. По специальности ее никто не брал. Кое-как устроилась мыть полы в ЗАГСе на соседней улице. Смотрела из-за шторки на брачующихся, вспоминала свою свадьбу и рыдала, утирая слезы уже штопаным-перештопаным бабушкиным платком.

Кстати, могилу Мгелы она все-таки нашла. На местном кладбище, недалеко от Переделкина. Соседи рассказали, что грузинская княжна прожила недолго. В первую же зиму она перестала вставать с кровати, не ела, лежала под толстым одеялом и молилась. Сердобольные женщины, заходя к ней в комнату с тарелочками супа или котлет, слышали вперемешку с иностранной речью одно только русское имя – Аня, Анюта, Анечка…

* * *

Родителей отыскать не удалось. Аня предполагала, что, запуганные Икаром, они сменили имена и уехали куда-нибудь на край света, в Сибирь или на Камчатку.

Вся ее жизнь разделилась на две неровные части – короткие, словно всполох, безмятежные детство, юность и студенчество и бесконечно длинное, темное, как тоннель на тот свет, замужество. Хотя и длилось оно всего одну советскую пятилетку. Но в стране жизнь строилась, ширилась, прирастала, а в ее квартире-тюрьме – гасла, гноилась, тлела.

В один из дней к Ане зашел сослуживец мужа Олег. Тот самый счастливчик, обладающий теткой с адресом «Москва. Кремль. Айзенберг». Он принес листок в клетку, на котором простым карандашом был записан адрес колонии, где находился Икар. Сказал, что встречу с мужем организовать возможно. И если она захочет, пусть позвонит ему, Олегу, по домашнему телефону. Сослуживец был среди свадебных гостей четы Баиловых и видел Аню во всей пронзительной красоте и стати. Теперь он с трудом поднимал на нее взгляд, бегал глазами по всему, чему угодно, – грузинским вазам в серванте, потертому ковру на полу, брошенному в углу комнаты рюкзаку – тому самому, с которым девушка собиралась на Кавказ, – только бы не видеть этих загробных черт и лысого черепа.

– Посмотри на меня! – сказала Аня интонацией бабушки Мгелы. – Ты и вправду думаешь, что я захочу его видеть?

– Икар сказал, что захочешь, – тихо произнес Олег, быстро распрощался и ушел.