Онлайн книга «Энтомология для слабонервных»
|
Ах, как же был мой сон глубок, Я целовала вас, как будто Я не раба, а незабудка, Вы – не король, а мотылёк! Солнце, и ветер, и вода, Близость любви – святое чувство, Этот порыв выше искусства Я не забуду никогда. Вы – сама страсть, а я – весна, Вы – божество, я – недотрога… Как же нелепо и убого Всё,что настало после сна. Орхидеи Онежский привёл их в кафе на Никольской. Интерьеры «а-ля рюс» влекли иностранцев, чужая речь вплеталась в народную музыку, борщ лился рекой, пельмени, увенчанные сметанными пиками, напоминали горы на картинах Рериха. Голодная ушибленная Оленька не стала выпендриваться и тоже заказала борщ с чесночными пампушками. Онежский взял рассольник с водкой, Лина, долго водя пальчиком по меню, выбрала салат из зелени с креветками и яйцом. – В нём нет чеснока? – спросила она официанта. – Собираешься с кем-то целоваться? – улыбнулся певец, наворачивая Оленькины пампушки. – Всё может быть, – потупив взор, кокетливо ответила Лина. Разговор не клеился. Оленька отрешённо жевала, устремив отёчный взгляд на оленьи рога у входа. Онежский шумно хлебал суп, запивая водкой. Перельман умничала о чрезмерном жонглировании русской темой ловкими предпринимателями. – Так что ты сказала о моём сегодняшнем тремоло? – перебил Лину певец, обращаясь к Оленьке. – Что оно быбо биртубозным, – пробубнила Гинзбург с набитым ртом. – Но в этой партии я не исполнил ни одного тремоло, – поддел её артист. – Правда? Какая жалость, – прожевав, покачала головой Оленька. – А мог бы. Да, Лин? Ты на эту тему с моей подругой поговори. Она больше шарит. А мне лучше закажи пельменей. Трёх видов. Вечер закончился бестолково. Онежский был пассивно-пьяным и от усталости еле шевелил губами. У Оленьки раскалывалась голова. Лина, пытавшаяся очаровать певца, не чувствовала ответной реакции. Простились на улице. Олег остановил бомбилу на помятой иномарке, сунул ему несколько купюр и обратился к Лине: – В какой гостинице остановились? – В «Золотом колосе», – с надеждой на продолжение прошептала Лина. – На ВДНХ, номер 215. Онежский кивнул, расцеловал девицам руки и усадил в машину. – Может, оставишь телефон? – Лина на переднем сиденье поправляла помятый, залитый слезами и соусом шёлк. Онежский похлопал себя по карманам и, не найдя ни бумажки, ни ручки, продиктовал семь цифр. – Трубку берёт домработница, не пугайтесь, – предупредил он. Ночная Москва неслась за окном такси, словно ведьма в великолепной огненной мантии. Только что переименованная Тверская, Садовое кольцо, Белорусский вокзал блистали, как дорогие каменья на чёрной бархатнойматерии. К Марьиной Роще свет начал тускнеть, помпезные фасады сменились многоглазыми убогими пятиэтажками, слева напоследок сверкнул скипетр Останкинской башни, и на Ярославской улице ведьма переоделась в рваньё, пересела с кабриолета на метлу и растворилась в беспросветной тьме. Лина долго мылась в душе. Оленька, не дождавшись очереди, выпила анальгин и рухнула в одежде на постель. – Что теперь делать? – Перельман растолкала её, как только, завёрнутая в белый халат и с полотенцем на голове, вышла из ванной. – Спать, – пробубнила Оленька. – Ты не понимаешь. – Лина вытирала слёзы. – Никакой конкретики, никаких договорённостей, никакой искры между нами не возникло. |