Книга Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 1, страница 71 – Селина Катрин

— Ясно, — ещё глуше проговорил Кассиан и гулко сглотнул.

— Что бы я ни делала, господин инспектор, я всегда следую голосу разума, и моя совесть чиста перед пациентами. Мне кажется, это единственно правильный ориентир, когда дело касается чужих жизней.

***Кассиан Монфлёр

— Вы говорите, что следуете разуму. Но дело в том, что в моём мире разум и мораль — это не вещи, которые существуют отдельно. Мораль для нас — это логика выживания.

— И по этой логике гуманоиды — просто доноры органов, потому что их тела можно разобрать на «запчасти», да? — Она не повысила голос. Но я чувствовал, как под кожей ползёт стальной холод её взгляда. — Вы называете это моралью. А я — лицемерием. Потому что при всей вашей «высокой цели спасения жизней» ни один гуманоид не может сам выбрать, кому и когда отдавать часть себя. Его выбор вы подменяете чужой необходимостью, чужой выгодой, чужой статистикой выживаемости.

Я молчал.

Не потому, что не знал, что сказать — я мог бы выдать лекцию на два часа о морали, юридических прецедентах и культурной идентичности цивилизаций Федерации.

Я молчал, потому что в какой-то момент меня проняло. Глубже, чем я был к этому готов.

Я дал Эстери время успокоиться и заговорил только тогда, когда почувствовал на ментальном уровне, что уже можно. Мне захотелось создать доверительную атмосферу, попробовать понять её или, точнее, сделать вид, что понимаю. А далее — признаться, что Одри Морелли — моя сестра, и по всем законам психологии вызвать ответную искренность. Хотя бы так добиться правды о смерти Одри.

План был простой.

Но где-то свернул не туда.

Эстери говорила — чётко, уверенно, без надрыва. Как док,который не извиняется за вырезанную опухоль. И от этого было ещё хуже. От этой проклятой уверенности, от этой гладкой безэмоциональной правоты, от этой её… справедливости.

Она что, хочет, чтобы я признал, что согласен?

Цварг не может понять такого. Ни разумом, ни сердцем. Во-первых, у нас высочайшая регенерация и, как правило, нам не нужны чужие органы. Мы даже алкоголь перевариваем так быстро, как и не снилось ни одному гражданину Федерации. Во-вторых, на родине пересадка органов запрещена. Потому что там, где пересадка — там и кровь. Там заказные похищения гуманоидов прямо с улиц, исчезновения детей и взрослых, которых потом находят в мешках с пустыми грудными клетками. Там рабство и фермы доноров, где живых держат, как скот, убивая их по частям. Там чёрный рынок, где цена на сердце или печень выше, чем на золото, а каждый «пациент», спасённый чужим органом, оборачивается десятком убитых ради запасов. Трансплантационная хирургия рождает не медицину, а охоту. И чем выше спрос, тем больше убийств. Вот почему у нас это не медицина — а грязь, в которую мы не позволяем скатиться нашему миру.

И всё же я понимал.

Вот же бесхвостые швархи, понимал!

Когда она заговорила про сестёр с Миттарии, меня проняло. Я раньше о таком не задумывался.

Почему?

Потому что я вспомнил свою мать.

Да-да, мать. Её хрупкую красивую фигуру. Тонкие пальцы, запах орхидеи в волосах. Она умерла. Тогда мне сказали — от болезни. Только уже взрослым я нашёл в архиве документ, где значилось другое: осложнённая беременность, тяжёлая патология печени. Доки знали, что ей требовалась трансплантация ещё до беременности, но у нас она была запрещена. Они пытались тянуть время, поддерживать её медикаментами, но организм не справился.