Книга Безумная Ведьма, страница 75 – Элизабет Кэйтр

Каждое слово гулко бьётся о кости, отчего Эсфирь до боли прикусывает щёку изнутри. Равелия говорит, что все приступы – это медленно возвращающаяся память. Но для Эсфирь – каждый из приступов лишь сюрреалистичная сказка, фэнтезийные картинки, приносящие боль. Её хотят видеть кем-то другим, но что, если этого «кого-то» больше не существует? Что если никогда и не существовало?

Рыжа едва заметно хмурится. Это не её ума дело. Нужно доверять семье. Если бы не доверяла, слушала бы сейчас бредни странного доктора? Конечно, нет. Скоро Паскаль сделает то, что должен – и её заберут отсюда. Она небольна.

Эсфирь резко дёргается от осознания того, какую мысль только что допустила в голове. Она.Не. Больна. И близко нет. Да, мало ест. Да, много нервничает из-за приступов. Её подсознание отчаянно пытается что-то вспомнить и при этом не напугать её саму до чёртиков. И только один вопрос остаётся в голове: «Чтоона сделала и почемуне позволяет себе вспомнить?»

— Что же, раз только он удостоен слов от тебя, то я пойду. Но, Эсфирь, я хочу, чтобы ты знала – тебе есть к кому обратиться за помощью. Не бойся попросить, я не он. Я не отвергну тебя.

Простояв ещё минуту, блондин оставляет девушку наедине с собственнымимыслями. Если судить по её что-то отчаянно осознающим глазам – мозговая деятельность внутри маленькой черепной коробки достаточно впечатляющая. Татум удовлетворённо хмыкает. Что будет дальше – он знает, как свои пять пальцев: сначала она доверится доктору Гидеону, обожжётся, а затем будем умолять помочь ей, пытаться заключить любую сделку, лишь бы он согласился. И Татум знает, за что именно поможет дьяволице.

Он быстро добирается до кабинета Гидеона и ради приличия несколько раз стучит по двери, дожидаясь приглашения войти.

Видар больше машинально, чем по искреннему желанию или вежливости, впускает пришедшего. Татум закрывает за собой дверь и обводит кабинет цепким взглядом, замечая скомканный в углу халат.

— Смотрю, ты сегодня с особой щедростью раскидываешься вещами, — хмыкает доктор Ритц, плюхаясь на диван под вопросительный взгляд Видара.

— А ты с особым удовольствием сидишь на моём диване, — изящно дёргает бровью он, убирая правую руку в карман больничных штанов.

Невыносимо хочется переодеться. Желательно, в чёрный. Быть ближе к ней хотя бы по цвету. Хотя бы мысленно.

— На самом деле, я по поводу твоей психички, — Татум чуть ёрзает на диване, пока Видар старается успокоить разросшийся гнев в собственных глазах. — Как она тебе?

— На мой взгляд, случай безнадёжный, — один Хаос знает, откуда в Видаре столько выдержки. — Если не сломается в ближайший месяц – её сломаю я.

— А слухи – правда?

— Какие именно? — Видар плотно сжимает челюсть, так, что ему слышится оглушающий треск в скулах.

Он всё-таки садится за рабочий стол и прежде чем сделать видимость работы, достаёт из верхнего ящика пачку сигарет.

— Ну, о том, что у неё просто дико уродливое тело, — Татум разгибает указательный палец. — Что ей делали лоботомию, — к указательному присоединяется средний. — И что она сошла с ума из-за измены любимого?

Видар шумно выдыхает через нос.

— У неё обычное тело – раз.

Враньё. Оно всегда было идеальным. Под веками вырисовывается созвездие Большой Медведицы в виде родинок на груди, белый Ведьмин знак на бедре, две тонкие полосы-татуировки за ухом, красивые стопы с выпирающими щиколотками. Даже в мешковатой больничной робе, исхудавшая и с тонкими полосками шрамов от вырванного сердца – она идеальна. Видар едва заметно подкусываетгубу, думая о том, что излечит каждый шрам, каждый скол души, как только они вернутся домой. Он избавит её от любой боли, даже если это будет означать – избавиться от самого себя.