Книга Ведьмина Ласка, страница 48 – Мию Логинова, Алана Алдар

Поднял куклу, отряхнул, решительно, чтоб не дать себе шансу смалодушничать, перепрыгнул несколько ступеней, размашисто ударил костяшками о дверь. Раз, другой. Тишина. Так хотелось уйти, извинив себя тем, что вот пробовал — не открыли.

Отругал себя мысленно, сжал кулак и снова постучал.

— Вася! Василиса?! — снова прислушался. Закаркал ее ворон ручной, зашлёпали по полу босые явно ноги. Скрипнув (надо бы смазать что ли), отворилась на щёлочку дверь. Васька в сорочке с распухшими глазами и красным носом, просунула в щель своё аккуратное треугольное личико.

— Ян? — с удивлением моргнув, открыла дверь шире. — Ночь совсем. Случилось чего?

А я вместо ответа смотрю, как дурак на неё. И так жалко, будто сердце сейчас лопнет от тоски в голубых глазах.

— Ты плакала что ли? Из-за меня? — Васька вздрогнула, потом фыркнула надменно.

— Больно надо за тебя рыдать, — а сама глаза прячет. И видно, опустив к полу, заметила висевшую в руке куклу свою, встрепенулась. — Мамина куколка… Откуда она у тебя? — подняла взгляд пытливый, вижу же, что ждёт объяснений. Захотелось соврать, что нашёл, мол. И вот принёс. Героем быть в её глазах. Спасителем и благодетелем.Так ведь я не такой. Никогда не был. Ни храбрецом, ни героем. Вздохнул, скрипнул зубами:

— Я взял её, Вася… — с трудом пропихивая через глотку правду, опустил голову.

— Ты прости. Знал бы, что так тебе дорога, ни в жизнь бы не тронул. Вот тебе крест!

Василиса

Ты прости… прости… прости.

Слова извинений тонут в море облегчения, которое волнами омывает моё сознание. Схватив дрожащими пальцами родное, пусть сейчас и грязное, набивное тельце куколки, я всхлипываю, совершенно не стесняясь гостя. Уткнувшись носом в мягкий животик, даю оберегу впитать свои слезы, как делала она много-много раз, будь они вызваны детскими обидами, подростковыми разочарованиями или угрозами и нападками мачехи. С самого детства куколка рядом со мною. Мой верный друг и хранитель девичьих секретов.

— Зачем? — судорожно всхлипывая, спрашиваю я.

— Так это… — он ведет плечом, косясь на безлицую вновь куклу, — нравишься ты мне, Василиса. Прикипел душой, аж тошно. Ну, думаю, в минуты когда не рядом, возьму что-то на память чтоб смотреть и тебя вспоминать, похожа ж. Ты ж чай не маленькая, подумал, зачем тебе кукла-то…

— Чем?

— Что — чем? Похожа? Ну вот такая же, — передернув плечами, словно замерз, Ян повертел ладонью в воздухе, обрисовая женскую фигурку, — с косами густыми, глазами пронзительными, губами…

— Губами? — хмурюсь, вновь смотря на куклу. И правда! Только что безлицый оберег, вновь взирал на мир хмуро, поджав ярко окрашенные губы в тонкую линию.

— Врёт, и не краснеет! — хриплым голосом, прокашливаясь от длительного молчания, заговорила она под мой испуганный визг.

Отбросив куколку в сторону, вцепилась в дверной косяк.

— М-мама! — пискнула испуганно. Яким с Васькой обещали, что обережная куколка заговорить должна, но вот что б так, ночью да голосом замогильным!

— Украл, чтоб правду не рассказала, про душу его черную да дела мерзкие, — куколка, покачиваясь на пухлых ножках, словно пробующий сделать первые шаги младенец, неуверенно заковыляла в нашу сторону. Обличительно ткнув в Яна грязной ручонкой, ну точно судья в старой программе которую любила смотреть мачеха, зачитала чуть ли не приговор, со всеми его прегрешениями, — тетку твою, Иринку — загубил, голову запудрил да со свету сжил, сам неприкаянной тварью мается, врет, иворачивается, бедокурит. Нет ему прощения и никогда не будет. И меня украл, чтоб правду тебе не сказала, рта не раскрывала. А я вот, первым делом, как родовой магией напиталась — глаза тебе и открою. Нет ему места в нашем доме, рядом с душой твоей светлой. Погубити тебя, Васенька, как Иринку-то. Метлой гнать из двора его надо!