Книга Волчья Ягодка, страница 74 – Алана Алдар, Мию Логинова

От горькой этой правды жжет внутри. Вижу же по глазам, мокрым от слез, что сказанное ей не по нутру. Рвет на части от желания наорать на нее и одновременно с этим слизывать слезы с дрожащих губ. Отстраняю ее от себя решительно и резко, поднимаюсь рывком, глядя на сидящую на полу фигурку.

— Все так, Марья, не люблю, — вздрагивает от этих слов, будто правда ждала другого, будто неприятно ей слышать от меня хлесткое это признание. Усмехнувшись, качаю головой. — Ни одно разумное существо не назовет эту нездоровую зависимость любовью.

“Не волен выбирать. Такой же раб обстоятельств, как и ты. Но моя карта бита, а у тебя прогноз более радужный”.

— И если б меня спросили, даром ничего этого мне не надо, — ни Юлю встречать, ни тебя. Лучше одному век, как Сева вон. Горя не знать. Одиноко, пусть. Так хоть душу не рвет на мелкой терке безразличия. — Но кто ж спросит.

Качаю головой, прочищая легкие воздухом. Все кругом ею пропахло. Сам я до костей в ее запахе. Щекочет гортань, туманит голову, отдается болью в груди. Тошно.

Смотрю, как сжавшись в комок, трясется, всхлипывая. Нечем мне тебя утешить, Машенька. Все, что я могу тебе предложить, сделает только хуже. Права ты во всем. Не для тебя эта жизнь. Волки, ритуалы, стая на хрупкие эти плечи. Зачем тебе? Ты ведь, как там говоришь… не любишь меня даже. Не знаешь меня. И не нужно, наверное.

— Одна у меня к тебе просьба, не приручай Вельку, ты уйдешь, а ему с этой дырой в грудине жить потом.

“Это мне не жить, а ему только что и останется выть с тоски”.

— Хватит с него предательств и обманутых ожиданий.

И с меня тоже, если честно. Сыт по самое некуда.

— Сева проводит тебя до сруба, волки уже разошлись, — я чувствую. Бросив на нее тоскливый взгляд, мотнув головой, выхожу из храма, скрывшись из виду перекидываюсь. Разодранное тряпье клочьями опадает наземлю. Внутри тоже вот такие ошметки осыпаются куда— то в желудок. Муторно — сил нет человеком оставаться. Разогнавшись до того, что все сливается перед глазами в размытое пятно, несусь куда— то вперед, не разбирая дороги. Все равно куда. От себя— то ни в какую сторону не убежишь. И от взгляда ее этого, полного ужаса и слез. И от слов хлестких:

я не гожусь для вот такой жизни!

я не гожусь

не гожусь…

Когда он уходит во мне обрываются нити, держащие внутренний стержень прямо. Распластываюсь по полу бескостным кулем, таращась в дырявый потолок Храма.

— Вот и поговорили, вот и выяснили, — собственный сорваный от рыданий и криков голос, сипит гулко в зловещей тишине помещения. Кашляю, пытаясь прочистить горло и сглотнуть тугой комок боли.

Память на повторе хлестко бьёт фразами: беспощадными, жестокими, правдивыми.

Все так, как он сказал. Добавить нечего.

— С чего ты вообще нарисовала себе гребаную сказку, дура? Сопливых киношек пересмотрела, да? О Машеньке и сером волке…

По щекам вновь бегут слезы. Стираю их со злостью, тру с силой, хотя на самом деле хочется надавать себе оплеух.

Таких, чтоб кожа горела да дурь из головы вылетела.

— Вставай! — цежу сама себе зло.

Поднимаюсь, суетливо поправляю волосы, хоть как— то пытаясь их собрать заколкой. Его подарок… остервенело тяну, выдирая из причёски вместе с клоком волос. Оставляю там, где сидела.

"Не хочу, не хочу, не хочу".