Книга Волчья Ягодка, страница 142 – Алана Алдар, Мию Логинова

Марья тут же накрывает ладонью живот. Пытливая, она крутила в голове наш с Севой диалог и очень быстро докопалась до сути. Ещё и полотенцем меня отходила за попытку скрыть важное от главного действующего лица. Суровая у нас самка в стае. Особенно если разозлить.

— Рождение шамана — большой праздник. Благословение от богини для всех нас.

— Шаман? Значит, у нас мальчик будет? — Марья играет с молодым дубовым побегом, ласково пропуская листики сквозь пальцы. Дерево, как будто и правда человечья душа по стеблю с подземными соками течёт, ластится к её рукам послушное и покорное.

— А кто тебе сказал, что шаманами только мужчины становятся? Дочь у нас будет, Марьюшка. Белая, зеленоглазая и своенравная. Вся в мать.

Марья фыркает, выражая своё недовольство такой характеристикой. И так они в этот момент похожи: тот вредный белоснежный щенок, обиженно трепавший мою штанину и взрослая, хрупкая блондинка в моих руках.

— А с вами белой и пушистой не выходит. С волками жить, по-волчьи выть, муж мой.

Смеюсь ей в висок, легонько кусаю за ухо. Марья выпутывается из объятий, чтобы пытливо посмотреть мне в глаза:

— Давай Богданой назовём. Божий подарок всё-таки.

А сама на дубкосится. Вижу ведь.

— Значит, Богданой, душа моя. А за него, — киваю на дуб, — не горюй. Дивия его сразу на новый круг отправит. Такие на покой в чертоги не уходят, он и пожить — то не успел. Боги мудры и справедливы. Вот увидишь, скоро признаешь в ком — то из ново родившихся волчат старого знакомого.

— Правда?

— Я разве хоть раз тебе соврал?

Марья тянется за поцелуем, но со стороны леса к нам выбегает запыхавшийся, какой — то всклокоченный Олег. Нечастый гость дома в последнее время.

— Ты чего, как будто Мара за тобой своих псов отправила по следу? — какое — то беспокойство в душе от одного вида брата.

— Почти, брат. Меня обвиняют в убийстве.

— Кого?

— Твоей истинной.

— Что за бред, Олежа! Кончай свои шутки дурацкие. Не дождётесь моей смерти, мне ещё вожака родить и шамана! — возмущается Марья, выступив вперёд. Я б в другое время рассмеялся от её программы — минимум в голове, но по лицу Олега не похоже, чтоб привычно дурковал.

— Твой бывшей истинной, Серый. Меня обвиняют в убийстве Юли.

— Что ты пришёл сюда, Михаил? — богиня смотрит строго, зло. Не рада мне явно. А я… рад помереть. Страшно сказать, но зверем обезличенным жить тошно. Пусть и заслужил жестокое наказание такое, но не могу больше. Потерял себя давно уж за столько лет, а тут, у самой границы, вспомнил наконец, что человеком был. За что расплатился по высшей строгости.

— Прости уж… Виноват. Позволь перейти Смородинку и упокоиться. Уж двадцать лет расплачиваюсь.

— Ты моего последнего медвежонка забил. Из развлечения забил, как зверь последний! Не выслужил ты прощения, Михаил. Может, и появился просвет в душе чёрной, а перейти реку недостоин.

Голос звучит хлёстким приговором, я ведь надеялся на прощение. Думал, всё: тяжёлой смертью искупил. Волки драли меня нещадно, отрывая мех вместе с мясом. До сих пор помню жуткую боль, страшным огнём опалявшую плоть. Уж не чувствую, а память крепка. Как того медвежонка мои псы драли, так и меня волки. Круг замкнулся. Разве мало?

— Что ж мне бродить лабиринтами неприкаянным до скончания веков?