Онлайн книга «Саван алой розы»
|
Про себя Кошкин отметил, что стоит спросить все же дочку Соболевой: с ее забывчивостью станется упустить эту крохотную деталь. Но Маарика, похоже, и правда ничего о тайных встречах и письмах хозяйки не знала, кроме их наличия. Кошкин перешел к расспросам о Гансе: не исключено,что не прямо, но косвенно садовник к смерти хозяйки все же причастен. – Припомните, пожалуйста, не говорил или не делал ли ваш брат что-то необычное в то утро? Может, он сам торопился куда-то? – Нет-нет, – упрямо мотнула головой Маарика. – Ежели и торопился, только назад, к хозяйке. Работы в саду непочатый край. – Может, вы из вагона видели, как к нему на вокзале подходил кто? Цыгане, скажем… – Нет, я ничего такого не видела. Да Йоханнес цыган сторонится всегда, а коли подходят, то ругается сразу. Ему еще по малолетству на базаре цыганка старая зубы заговорила да и выманила кошелек. Не любит он их после этого. Кошкин призадумался: что ж так не везет Гансу с цыганами? В этот раз, выходит, снова была пожилая цыганка, и снова обвела его вокруг пальца? – Йоханнес дождался отправления поезда или раньше уехал? – Раньше уехал. Я еще в спину ему смотрела да перекрестила на дорожку, чтоб хорошо добрался, не уснул в пути да не убился… – …но цыганку вы с ним не видели? – переспросил Кошкин, задумываясь все больше. – Да нет же, не было никаких цыганок! – Любопытно… – пробормотал Кошкин себе под нос. На всех допросах садовник отвечал одно: цыганка привязалась к нему на вокзале и, слово за слово, одурманила. А очнулся он, мол, уже в трактире. Однако сестра Ганса эту цыганку не видела… И в трактире ее не видели. Цыганка-призрак, ей-богу! Пока Кошкин размышлял, услышал, как над ухом его кашлянул Воробьев. Раз, другой – настойчиво. Тоже задать вопрос, что ли, хочет? Кошкин позволил. – Маарика, вы сказали, беспокоились, чтобы ваш брат не уснул по пути, – подбирая слова, осторожно заговорил Воробьев, – это вы, позвольте спросить, образно или… в самом деле были опасения, что он уснет? Маарика пожала плечами: – Да не выспался он, что ли, ночью – зевал все дорогу, покуда нас вез! Чуть не спал в дороге. Вот я и переживала. – Тётя… – вдруг, ко всеобщей неожиданности, пискнула ее дочь. Пискнула невнятно, но слово «тётя» разобрать вполне удалось. Смотрела при этом девочка не на них, и не на свою мать – а в сторону. На полку со своими лекарствами. Пока Кошкин соображал, Воробьев оказался проворней. И в этот раз даже сообразительней. – Тётя бывала у вас? В вашем флигеле? – спросил он неуверенно. Девочка, помедлив, кивнула. А Воробьев уже приблизился к лекарствам, этикетки которых так пристальнорассматривал минуту назад. Взял одну банок и показал девочке: – Тётя брала эту банку? Девочка снова кивнула. Вполне осмысленно – только в глазах был страх. Воспоминания о «тёте» точно были не радостными. – Что тётя сделала с этой банкой? На этот раз девочка не ответила. Отвела взгляд, замкнулась. Воробьев напирать не стал. Подошел к Кошкину и без слов показал этикетку на склянке. Лауданум. Опиумная настойка. Кошкин не был особенно силен в медицине и химии, но знал, какой эффект имеет это лекарство. Принимают его для успокоения нервов да хорошего сна, но вот если переборщить… эффект мог быть непредсказуемым. Можно было и вовсе впасть в наркотический бред на несколько часов. |